Хотя в начале века вследствие увеличения числа бухарских евреев в общих и русско-туземных школах их число в хедерах несколько сократилось, до начала 1920-х годов хедерное обучение продолжало оставаться главной системой образования у этого субэтноса в крае[1228]. Русские чиновники, надзиравшие за школьными учреждениями, ненасильственными методами пытались улучшить условия обучения в бухарско-еврейских хедерах, что проявилось в 1914 году, когда инспектор народных училищ Самардканской области К. Аристов предписал меламедам оборудовать свои помещения партами. Меламеды написали инспектору, что их низкие заработки (250–300 рублей в год) не позволяют приобрести парты, и инспектор не стал настаивать, ответив, чтобы обзавелись партами по мере возможности[1229].

Хедеры бухарских евреев существовали не только в основных городах края, его областных центрах, но и во многих второстепенных – в Катта-Кургане, Андижане, Намангане, Старом Маргелане, Казалинске, Перовске, Туркестане, Чимкенте, Чиназе[1230]. Если в больших туркестанских городах богатые бухарско-еврейские общины стремились приглашать в хедеры учителей, получивших образование в Палестине, то в более мелких – бухарские евреи были рады учителям, обучавшимся в Бухаре[1231], которая оставалась религиозным центром и для бухарских евреев Туркестана.

Хедер в Самарканде. Библиотека Конгресса США, Отдел эстампов и фотографий. Коллекция С.М. Прокудина-Горского, LC-DIG-prokc-21861)

В 1894 году в крае было зарегистрировано двадцать два хедера, в которых числилось в общей сложности 603 ученика, и в том числе только одна девочка. В 1911 году при том же числе хедеров количество учащихся возросло до 778. Среди них уже было 94 девочки[1232]. В число этих хедеров вошли и ашкеназские, которых было не более пяти, так как они имелись только в городах с относительно большим ашкеназским населением: в Ташкенте, Самарканде, Новой Бухаре, Коканде, Асхабаде. И, даже допуская, что какая-то часть девочек училась в хедерах ашкеназских евреев, надо признать – рост количества учениц в совместных с мальчиками хедерах произошел за счет бухарско-еврейских девочек. На это указывает их обучение в двух бухарско-еврейских хедерах в Чимкенте, где среди сорока пяти учеников девочки составляли в 1906 году 22 %, а в 1907-м – уже 33 %[1233]. Рост числа учениц свидетельствует об изменении отношения бухарских евреев к образованию. И такая ситуация была характерна не только для Туркестана, но и для Бухары, где в начале XX века даже появился отдельный хедер для девочек[1234]. Впрочем, обучение девочек не было чуждым явлением и для мусульманского окружения[1235], поэтому можно предполагать, что и раньше еврейские девочки обучались в хедерах, но эти данные почему-то в указанной статистике за 1894 год не отразились.

В 1900 году уже упоминавшийся в связи с его оппозицией Казарновскому (Элиэзерову) Ходжаинов открыл талмуд-тору в бухарско-еврейском квартале Самарканда[1236]. В отличие от организаторов русско-туземного еврейского училища Ходжаинов не располагал разрешением на открытие этой школы, да и сам имел право временного жительства в городе, поскольку был бухарскоподданным. Но это не помешало ему добиться поддержки со стороны большинства руководителей общины в борьбе за перевод русско-туземного училища в русскую часть города. Особенно острым был его конфликт с Тажером, тогда еще не имевшим большого авторитета[1237]. Вероятно, тот факт, что в училище получали образование в основном дети из богатых семей, которые уже перебрались в русскую часть Самарканда, обеспечил Ходжаинову если не поддержку, то, по крайней мере, нейтралитет руководителей общины в этом конфликте. С другой стороны, им импонировало желание Ходжаинова обучить молитвам не только детей из бедных семей, но и их молодых отцов, получивших плохое образование. Для последних он открыл вечерние курсы. Поэтому бухарско-еврейская элита даже согласилась оказывать его школе и курсам финансовую помощь[1238]. Со временем Ходжаинов стал готовить и шойхетов, стараясь вытеснить с их помощью шойхетов Казарновского.

Кроме трех описанных систем образования – светской в государственных общих школах, религиозной в старых и обновленных хедерах, светско-религиозной в русско-туземных училищах – у бухарских евреев существовало и внешкольное, домашнее обучение. Бухарские евреи всех социальных слоев практиковали такое обучение. Родители, старшие братья и сестры, другие родственники обучали детей дома. Особенно широко такая система практиковалась для обучения девочек, но и знания мальчиков в семьях низкого и среднего достатка углубляли таким способом. В богатых семьях родители нанимали частных учителей. Нередко богатые бухарские евреи сочетали разные системы образования для своих детей[1239].

Бухарские евреи, уровень образования которых в конце 1880-х годов мало отличал их от окружающего мусульманского населения, в течение последующих тридцати лет смогли ощутимо поднять его. Хотя к 1920 году в городах Сырдарьинской области грамотных среди бухарско-еврейских мужчин было только 43,8 % и среди женщин – 20,1 %, а в городах Самаркандской области и того меньше – 25,2 и 2,1 % соответственно, этот уровень грамотности был самым высоким среди коренных этносов Средней Азии[1240]. Принимая во внимание эту статистику, несколько завышенной представляется оценка грамотности среди бухарских евреев, вероятно – мужчин, сделанная Давидом Калантаровым в 1913 году. Согласно ей, 50 % бухарских евреев умели читать и писать на еврейско-таджикском языке, используя для этого шрифт иврита. Любопытно также сообщение Калантарова, что 10 % среди бухарских евреев, опять-таки, очевидно, мужчин, владели ивритом, т. е., как, вероятно, подразумевалось, умели читать и писать[1241].

Из воспоминаний Шнеура Залмана Эша, преподававшего частным образом в Андижане русский язык, можно сделать вывод о большом спросе на данную дисциплину у бухарских евреев, прежде всего у богатых[1242]. Вместе со сказанным ранее это дает некоторое основание считать, что среди бухарских евреев доля владевших русской грамотой была выше, чем среди мусульман. Русский язык не только давал возможность найти престижную работу в крае – он был важен для заключения торговых соглашений, прежде всего в Москве, о чем заявили сами бухарские евреи – купцы корреспонденту самаркандской газеты «Окраина» в 1893 году[1243]. Поэтому во многих семьях торговцев, как богатых, так и среднего достатка, знание русского языка считалось нужнее и ценнее знания иврита или схоластической литературы. В таких семьях серьезное религиозное образование обычно давалось лишь одному из сыновей.

Горячее стремление изучать русский язык сильнейшим образом способствовало аккультурации и модернизации бухарских евреев высших слоев, материальный уровень которых в среднем опережал такой же уровень туземных мусульманских купцов. В большей степени эти процессы отражались на молодежи крупных городов – Ташкента, Самарканда и Коканда. Однако, в отличие от тех евреев черты оседлости, которые в 1820–1850 годах тоже стали на путь аккультурации, бухарско-еврейской молодежи не пришлось резко рвать со своей средой из-за отторжения их общиной, опасавшейся новых веяний. У бухарских евреев процесс модернизации шел глаже и шире, вследствие чего современникам было труднее его разглядеть. Самаркандский корреспондент газеты «Закаспийское обозрение» в 1897 году утверждал, что бухарские евреи, легко перенимая русские методы торговли и промышленности, не поддаются аккультурации и что их старшее поколение сохранилось почти в неизменном виде. С другой стороны, он сам отмечал, что их молодежь, напротив, быстро ассимилируется в русской среде, селится между русскими, соединяется браками с русскими евреями, бывает в «Яру», «у Омона» и в других злачных местах, которые корреспондент называл плохими местами распространения русской культуры[1244]. Следует добавить, что накануне Первой мировой войны появились и бухарские евреи, читавшие на русском языке классическую литературу и энциклопедии[1245]. Через месяц после смерти Льва Толстого бухарско-еврейская газета «Рахамим» (подробный рассказ о которой – чуть ниже) опубликовала в качестве передовицы статью Сиона Потеляхова о творчестве писателя. Автор, которому тогда было девятнадцать лет, представил хотя и краткий, но серьезный анализ творчества Толстого[1246].