Хлопчатобумажное производство в России бурно развивалось. Уже в первой трети XIX века хлопчатобумажные ткани потеснили льняные на российском рынке[210]. Рост доходов в данном производстве благоприятно сказывался на развитии всей текстильной промышленности. Это развитие хорошо прослеживается на примере Тверской губернии. Если в 1850 году там была лишь одна текстильная фабрика с производительностью в финансовом исчислении 455 тыс. рублей в год, то к 1860 году их было уже пять и производилось на них продукции в девять с половиной раз больше – на 4 333 615 рублей, а к 1870-му – почти в два раза больше – на 8 455 547 рублей[211].
Хотя текстильная отрасль была самой доходной, она же была и самой трудоемкой в российской промышленности[212]. Ее кризис мог привести к неизвестной ранее проблеме занятости в стране. Еще более важной причиной государственной заинтересованности в развитии этой отрасли было желание обеспечить российское население недорогими хлопчатобумажными тканями. Из-за гражданской войны в США (1861–1865) в три раза сократился импорт американского хлопка в Россию[213]. Цена азиатского хлопка, качество которого было хуже, возросла в России с 7,75 рубля за пуд в 1861 году до 22–23 рублей – в 1864-м[214]. Россия и раньше была недовольна грабежами караванов из Средней Азии (вне зависимости от их принадлежности), а в этот период стала особенно болезненно реагировать на такие события[215]. Российские власти опасались полного прекращения этой торговли в случае возможного захвата Бухарского эмирата Великобританией с помощью войск, базировавшихся в Афганистане. С другой стороны, продвижение в Среднюю Азию привлекало Петербург как средство потенциальной угрозы азиатским колониям Лондона. Оно открывало беспрецедентные перспективы давления на Британию как в актуальном для России «восточном вопросе», так и в других возможных конфликтах. Все это подтолкнуло Россию к более активной политике в Средней Азии, тем более что после поражения в Крымской войне (1853–1856) властям нужна была не только территориальная, но и моральная компенсация. Русская армия, прежде медленно продвигавшаяся на юг и занимавшаяся так называемой ползучей аннексией, в 1864 году перешла к интенсивному завоеванию. «Большая игра» (авторство данного термина – на английском the Great Game – приписывают путешественнику и британскому резиденту на Среднем Востоке Артуру Конолли [1807–1842]) вступила в новую, активную фазу.
2. Отношения России и бухарских евреев в период завоевания Средней Азии
Император Александр II (1855–1881) проводил политику постепенной отмены антиеврейских законов. Одним из наиболее важных прав, предоставленных евреям за время его правления, было утвержденное в июне 1865 года разрешение тем из них, кто окончил ремесленные школы, повсеместного проживания в России[216]. Отсутствие свободы проживания было одним из главных ограничений евреев, и в правительственных верхах надеялись, что поэтапно вводимое разрешение покидать черту оседлости ослабит остроту еврейского вопроса. В этот, наиболее благоприятный для евреев период бухарские евреи и оказались в России. Власти сочли благоразумным не распространять ограничения на оказавшуюся в русском подданстве новую для нее еврейскую субэтническую группу, так сильно отличавшуюся в глазах русского колонизатора от привычных ашкеназских евреев.
Новый подход проявился уже во время завоевания. Всего лишь десять дней спустя после завоевания Ташкента, 27 мая 1865 года, исполнявший обязанности оренбургского генерал-губернатора Константин Бабарыкин подал министру внутренних дел рапорт, в котором ходатайствовал о расширении льгот для бухарских евреев[217]. В ответ Комитет министров в апреле 1866 года, вновь сделав исключение в общем законодательстве об иностранных евреях, предоставил оренбургскому губернатору право принимать в российское подданство всех евреев Средней Азии, вступивших в купеческие гильдии. При этом администрации надлежало приписать евреев Средней Азии к пограничным городам Оренбургского края и применять по отношению к ним законы, установленные для всех евреев – российских подданных. Инициативу губернатора особенно поддержал управляющий канцелярией императора, отметивший, что принятие бухарских евреев в русское подданство «может оказать пользу не только Оренбургскому краю, но и вообще нашим отношениям к этим ханствам»[218].
Эта фраза свидетельствует, что, предоставляя бухарским евреям льготы, русская администрация руководствовалась не только желанием расширить торговлю со Средней Азией, но и стремлением усилить симпатии своих сторонников в этом регионе. Бухарские евреи из-за их малочисленности не могли стать силой, способной поддержать вооруженным путем русское завоевание Средней Азии, но могли передавать информацию о состоянии дел в ханствах, используя имевшиеся у них связи и знание местных языков. Сохранилось несколько документов, свидетельствующих об использовании русской администрацией бухарских евреев как информаторов и агентов.
Казенный раввин ашкеназских евреев Ташкента Абрам Кирснер указал в поданной в 1909 году докладной записке, что в рукописях Григория Генса «…в обилии встречаются показания разных азиатских евреев, по-видимому, весьма охотно доставлявших русским необходимые им сведения. Таковы показания о Бухаре еврея Дезерцева в 1822 г., показания бухарского еврея Якупа Мамандарова в 1829 г. и другие»[219]. Дезерцев служил переводчиком и проводником в экспедиции Негри, за что в декабре 1821 года был награжден серебряной медалью на Анненской ленте «За усердие» – наградой, которая редко вручалась евреям[220]. Что касается Якупа Мамандарова, то речь, очевидно, идет об уже встречавшемся нам купце Якове Самандарове (Самандаре), путешествовавшем по России и Европе в 1820 – 1830-х годах.
Примером сбора и передачи бухарскими евреями информации было их сообщение в 1861 году оренбургским властям о новом прибытии в Бухару упомянутого выше Вольфа[221]. Один из русских чиновников под псевдонимом Казенный турист, сетуя на скрытность мусульман, справедливо писал в 1864 году: «Если вам удастся что-нибудь узнать о внутренней жизни Бухары, то разве от евреев». Результатом возросшей оценки местных евреев и взаимной симпатии между ними и этим чиновником стала его последующая запись: «…вообще бухарские евреи развитее своих патронов [мусульман], и многие из них воспитаны настолько, что могут судить о вещах, о которых коренному бухарцу и во сне не снилось»[222].
В 1868 году эмирской полицией по обвинению в содействии русским был арестован в городе Бухаре один из лидеров еврейской общины города, Аарон Кандин (1823–1909). Приговоренный к смертной казни, он спас свою жизнь переходом в ислам и выплатой большого выкупа – 3400 бухарских золотых тилля (13 600 рублей). По всей видимости, обвинения были небеспочвенными, поскольку даже после своего вынужденного перехода в ислам и переселения в качестве поднадзорного сановника во дворец Кандин умудрился, рискуя жизнью, передать в Россию секретные сведения через Гилеля Бененсона, путешественника и коммерсанта из города Борисова Минской губернии. В 1866–1869 годах тот объездил Европу, Китай, Индию, Афганистан, Персию и Бухару. Когда на территории последней он был арестован по подозрению в шпионаже, Кандин, узнав, что Бененсона собираются передать русским, переправил с ним информацию о попытках эмира организовать антирусскую коалицию, об эмирских шпионах в Самарканде, о боеготовности эмирской армии и настроениях бухарского населения[223]. Приезд в 1869 году в Самарканд из Бухары пленного Бененсона вместе с подаренными эмиром русскому царю слонами хорошо запомнился Арендаренко, который служил тогда джизакским уездным начальником[224].
