Прошлое в настоящем

Перед глазами каскадный потолок. Глянцевая поверхность отражает смутные силуэты. Вижу свои ноги, прикрытые атласной красной простыней до середины бедер, под сильной мужской лапищей угадываются очертания моей груди. Темный ручеёк моих волос растекается вдоль подушек. Мне хорошо. Нет, мне зверски приятно. Тело ломит после жадных любовных утех. Уверена, что через пару часов насчитаю на нём далеко не один синяк. Но это совсем не беспокоит. Впервые за долгое время я, наконец, чувствую себя живой.

Я у Андрея в спальне. Любоваться тут особо нечем, интерьер состоит из окна без занавесок и кровати. Поэтому перевожу взгляд на мужчину подле себя. Вижу щеку, поросшую жёсткой темной щетиной. Часть волосков уже тронута сединой. И мочку уха со следом прокола, где некогда торчало аккуратное колечко сережки.

Уложив сына, Андрей вернулся ко мне, и всё как-то само собой закружилось, завертелось. Мы утопили горечь и обиду в ласках, желчные слова сменились трепетными касаниями, а поцелуи заняли места упрёков. Плавно, неспешно мы дарили наслаждение друг другу до самого рассвета.

Смолягин лениво потягивается, сыто вздыхает и затаскивает меня на свою грудь. Оглаживает спину и оставляет ладонь на пояснице, а другую руку заводит за свою голову.

Устраиваюсь поудобнее, отметая ненужную мысль о том, нравится ли ему то, как изменилось моё тело за последние годы. Я больше не та хрупкая девочка с осиной талией и упругой грудью, прибавила пяток — другой килограмм.

— Знаешь, когда ты тогда сбежала, думал, найду и хорошенько отшлепаю, — делится давнишними планами, а меня вновь обуревает злость от этого глагола "сбежала". Но теперь это какая-то ленивая злость, вроде безмолвного раздражения.

— Может, и впрямь отшлепать, Ань?

Улыбается. Вокруг глаз набегает сеточка морщин. Складываю руки у него на груди поверх редкой поросли волос, опускаю поверх подбородок и отвечаю:

— Валяй. Только мне непонятно, почему ты постоянно обвиняешь меня в том, что сбежала. Надо было остаться, подвинуться, не мешать тебе тискать девок налево и направо?

— Каких ещё девок? — изображает невинную овечку, ну-ну. — Ты чего там в своей голове насочиняла?

— Ой, давай не будем начинать по новой!

Вскакиваю на ноги, срываю с постели простынь, заматываюсь в неё на манер тоги и собираюсь на выход. Умиротворение улетучилось, опять вспыхиваю, словно спичка.

Андрей тоже поднимается, ничуть не стесняясь своей наготы.

— Нет уж, малая, давай договорим. Что конкретно тебя вынудило дать деру?

Он говорит очень спокойно и рассудительно, пытается приобнять за плечи. А я не могу, не могу выдавить из себя ни слова, потому как их столько, что водопадом рвутся наружу.

— Загибай пальцы, — цежу сквозь зубы и втайне радуюсь, что под рукой нет ничего тяжелого, а то съездила бы ему по физиономии. — Ты врал мне с самого начала! Не было никакой работы в море, семь месяцев ты таскался по заграницам со своей Ксюшенькой.

— Ты откуда этой херни набралась?

Не слушаю, попросту не могу себя заставить. Повышаю тон, с лёгкостью перекрикивая его размеренный голос.

— В те два дня, когда уехал, сославшись на то, что нужно встретить товар, тоже с ней кувыркался! И не смей отрицать, я видела всё: фото, видео, ВСЁ! У тебя наглости хватило мне привет на видео передать. Мне и этой твоей, как её, Женечке! Ублюдок! Ненавижу!

Выпаливаю последнее слово, кручусь на пятках, чтобы сбежать, путаюсь в длинной материи, срываю её с себя к чертям и в неглиже спешу уйти. Но чёртов подонок ловчее и сильнее в разы. Лапает меня своими мерзкими ручищами. Брыкаюсь, что есть мочи. Кусаюсь и царапаюсь. Никакими экстазами из меня эту боль не вытравишь, никакими поцелуями эти шрамы на сердце не заживить. Я отдала ему всю себя: тело, голову, сердце и душу, а он всё это пропустил через мясорубку своего цинизма и вышвырнул на помойку.

Ведет его от меня, суки, видите ли! А почему так…

— Ань, Ань, да послушай же. Глупая моя девочка. Не было никого, Ксюши, Маши, Даши — это ты сама всё придумала или наплел кто, — гладит по волосам, утирает безудержные слёзы, баюкает, как ребёнка, сидя на кровати и удерживая меня на коленях. — Я тебе это даже доказать могу.

— О, ну конечно! — захожу на очередной круг своей лютой ненависти.

— Перестань ерничать и послушай, — обрывает меня Андрей, и сталь в его голосе усмиряет лучше любых ласк. — Рассуди здраво, ну зачем мне сейчас отнекиваться от каких-то там баб? Было м было, быльём поросло. А насчёт доказательств… Пошли.

Мы направляемся в комнату напротив, и Смолягин в который раз не забывает прихватить с собой радионяню. Меня умиляет его забота о сыне.

Попадаем в гардеробную, вдоль стен тянутся стеллажи с вешалками, ящиками, корзинами, футлярами, полками. Одежды здесь не так уж много: несколько мужских костюмов, с десяток рубашек, пара джемперов, пуловеры, водолазки, джинсы, несколько спортивных костюмов. В выдвижных ящичках вижу галстуки, трусы, носки. Всё аккуратно сложено.

В дальнем углу высится груда коробок, уходящая под самый потолок. Все они подписаны крупными печатными буквами "Посуда", "Книги", "Игрушки", "Док-ты".

Андрей облачается в майку и шорты, протягивает мне просторную черную футболку и берет верхнюю из картонных коробок с надписью "Док-ты". Принимается что-то искать, бормоча себе под нос.

— Ага, вот оно, — радостно восклицает, когда я уже готова сдаться и закрыть эту тему. Суёт мне под нос какую-то книжечку вроде паспорта, но с синей обложкой, на которой значится "Мореходная книжка". Внутри лежит удостоверение моряка, и я с превеликим интересом разглядываю фото на документе.

— Сколько тебе здесь?

По виду совсем молоденький. Черты лица острые, щеки впалые и волосы такие короткие, каких сроду у него не видела.

— Двадцать два, наверное, — без особой уверенности отвечает Андрей. — Ты лучше сюда посмотри, — выхватывает из моих рук документ, пролистывает несколько страниц и тычет пальцем в круглые печати. — Читай, что написано.

Вглядываюсь в штамп и с трудом разбираю мелкие буквы:

— Порт Берген или Берджен, а Норвей — это Норвегия, вроде, — читаю написанное латиницей, и старательно вспоминаю курс английского.

— А теперь посмотри на дату, — указывает Андрей на цифры под черным штампом, — 18 октября 20… Смотрим дальше.

Послушно зачитываю вслух:

— Порт Эсбьерг, Дания. Три недели спустя.

— Умница, продолжай.

Я с трудом высматриваю незнакомые названия и вижу те самые даты, которые навсегда отложились в памяти под грифом бескрайнего одиночества. Порт Феликстоу, графство Саффолк, Англия, декабрь того года. Порт Шаннон-Фойнс, Ирландия, январь следующего года. Порт Акюрейри, Исландия, март месяц.

— Ты понимаешь, что держишь в руках не загранпаспорт. С этой книжечкой можно попасть только на борт международного промыслового судна, и женщин на нем, к твоему сведению, нет.

Я понимаю, к чему он ведёт. Вопреки заверениям Ксюши, он провел те семь месяцев в море.

— Но фотографии… — лепечу едва слышно.

— Я не знаю, о каких фотографиях ты говоришь, — Андрей усаживается рядом со мной на корточки, берет мои руки в свои. — Но давай вспомним другое. Как мы жили после моего возвращения домой. Сношались, словно кролики, верно?

Меня несколько коробит от грубости его слов, но, по сути, так оно и было. Мы действительно слегка… увлеклись интимной стороной жизни.

— Я до сих пор помню это сумасшествие, насытиться тобой не мог, хотел тебя везде и всюду, думать ни о чём другом не мог. И как по твоему, мне нужен был ещё кто-то? Я ж, мать твою, не половой агрессор, у меня тоже лимит сил имеется. И ладно ты тогда этого не понимала, но сейчас-то, Ань!

Я очень туго соображаю после бессонной ночи и тех припадков крайнего безумия, что были пережиты совсем недавно. То между нами искры, молнии и топоры, то лучистое солнышко, цветочки и ути-пусики. Но очевидным становится тот факт, что минимум однажды меня обманули. Андрей не возил Ксюху по заграницам. Это неоспоримо.