Враньё. Хорошо не было. Не могло быть, пока я не разузнала, что случилось и где Андрей. О том, жив ли он вообще, я старалась не думать и гнала прочь въевшийся в подкорку мозга образ ярко-алой лужи. Потеряв столько крови (литр — два, я не знаю), человек ведь не умирает, правда? А здоровый спортивный мужчина и подавно.

Утром я вскочила с постели с первыми петухами, за пару минут оделась и мышью выскользнула из дома. Путь мой лежал в больницу. Соображая на удивление ясно и холодно, я предположила, что нужно отыскать отделение хирургии и выяснить, не поступал ли к ним вчера молодой парень с ранением.

На третий этаж центральной городской больницы я попала беспрепятственно. Это сейчас всюду контроль, видеонаблюдение, охрана, а раньше подобными глупостями не заморачивались. На сестринском посту мне повстречалась довольно человечная тётка, которая спокойно выслушала выдуманную историю о попавшем в автомобильную аварию брате и злобных блюстителях порядка, которые и словом не обмолвились сестре о том, в каком состоянии и куда отвезли пострадавшего.

— Смолягин Андрей Романович, 19… года рождения, — сказала я.

Специально подсчитала год, чтобы не вызывать подозрений. А отчество выдумала на ходу.

— Смолягин, — задумчиво тянула тетка, водя пальцем по густо исписанным строчкам журнала учёта пациентов. — Есть Смолягин Андрей Альбертович. Романовичей нет.

Лукавый взгляд густо намазанных тушью глаз упёрся в меня.

— Правильно, Альбертович, я так и сказала, — нагло лгала и мысленно хвалила себя за находчивость. — Где он? Что с ним?

Тётка откинулась на спинку стула и пристально вгляделась в меня.

— Спроси у главврача, вон дверь справа по коридору. Только не ври больше насчёт аварий, порезали твоего брата, — она сделала акцент на "брате" и сочувственно пожала моё предплечье пухлой рукой.

— А он … он, — заиндевев от ужаса, лепетала я и не знала, как задать самый важный на данный момент вопрос.

— Живой он, живой, не трясись.

— А где? А можно? — язык отчаянно не слушался, но опытная медсестра поняла меня с полуслова.

— В реанимации он, отходит от наркоза после операции. Заштопали его красивенько, всё чин по чину, Герман Юрьевич у нас кудесник и не таких с того света вытаскивал. Он как раз сейчас на смене, иди поговори с ним.

Подобно сомнамбуле я оторвалась от стула, побрела в указанном направлении и начала потихоньку оттаивать. Живой. С ним все хорошо. Спасибо тебе, милый Господи!

— Да, и это. Пропуск у главврача попроси, чтоб за братом ухаживать, — донеслось мне в спину, и я была готова расцеловать эту добрую женщину.

Следующие два дня прошли в мареве бесконечной усталости. Я почти не ела и отвратительно спала, проваливаясь в тревожный сон лишь под утро. Всё это время об Андрее почти не было новостей. Состояние его оставалось стабильным, но в обычную палату его так и не переводили, а потому никаких посещений. Трижды в день я бегала в больницу, чтобы услышать один и тот же отрицательный ответ. В конце концов одна из медсестёр предложила мне сходить в реанимацию, которая располагалась в дальнем конце крыла, и адресовать свои надоедливые вопросы реаниматологу.

Двойные распашные двери оказались не заперты, но я не решилась войти. Замерла на пороге и вглядывалась вдаль, где у окна мерцали непонятными графиками экраны медицинских приборов и стояла никем не занятая не то кровать, не то стол, застланный белоснежной простыней.

Вдруг в узком коридорчике появилась хрупкая молодая девушка в сиреневой униформе. Она замахала на меня руками и помчалась навстречу, что-то гневно шепча.

— Я только спросить, пожалуйста! Пожалуйста, скажите, как Андрей Смолягин? Не нужно ли ему чего?

— Ничего не нужно, девушка. Уходите, не положены посещения.

— Пожалуйста, — твердила, как заведённая, — в каком он состоянии?

Повторяю имя и фамилию, и блюстительница правил смягчилась.

— Смолягин, это который?

— После ножевого ранения, три дня назад поступил.

Или два? Не могу сказать с уверенностью, так как дни слились воедино и стали походить на вязкий кисель.

— А-а-а, красавчик такой, — вдруг с улыбкой припомнила девица и оглянулась куда-то влево. Там, должно быть, и находились палаты интенсивной терапии. — Ещё вчера в сознание пришёл, говорить может. Я ему передам, что ты приходила.

Кивала китайским болванчиком, стараясь осмыслить услышанное. В сознании, разговаривает.

— Как тебя назвать?

Нахмурилась от недопонимания.

— Ну, когда скажу, что ты приходила, как тебя назвать?

— Сестра, — выдала привычную ложь и тут же поправилась. — Малая. Скажите, что приходила малая. Он поймет.

Персонал больницы уже знал меня по имени, поэтому, когда пришла в сотый, кажется, раз, медсестра вскинула руку и указала на дверь палаты:

— Там уже, там. Час назад привезли на каталке.

Внутри всё скрутилось в тугой узел, хотя мне думалось, что организм уже неспособен что-то чувствовать помимо крайнего утомления.

На ватных ногах поплелась в указанном направлении, вошла в палату и сразу заметила его на узенькой койке слева от окна. В помещении ещё пять таких же кроватей и на всех лежали мужчины, но ничего и никого не видела. Только его. Бледного до синевы, со впалыми щетками, прикрытого до середины обнаженной груди белой простыней. Глаза закрыты, темно-русые ресницы чуть подрагивали. Нос перевязан пластырем, удерживающим в правой ноздре трубку толщиной в палец. Рот приоткрыт и в уголке поблескивала тоненькая струйка слюны. Из-под простыни тоже тянулись трубки, концы которых уходили внутрь стеклянной бутыли на полу под койкой, наполненной чем-то жёлтым с вкраплениями крови.

Жалость сдавила сердце когтистой лапой. Непередаваемо тяжело видеть его таким. Захлюпала носом и с величайшей осторожностью опустилась на колени у изголовья. Погладила Андрея по плечу и что-то зашептала. Банальное, избитое, бессвязное и по-девичьи глупое.

— Малая, хорош шипеть мне на ухо, — донеслось вдруг, и я вскинулась, чтобы увидеть его кривую ухмылку. Голос едва различным и бесцветен, да и глаза казались потухшими, чужеродными и ещё более глубокими, чем прежде.

Краем мысли отметила, что вообще с трудом его узнавала.

— Ты как? — размазывая по лицу сопли и слезы, схватилась за край подушки и продвинулась ближе, чтобы расслышать тихий ответ.

— Говорить больно, эта хрень в носу мешает. А в остальном огурцом.

Скривился от боли, и мне видно, как попытался содержать стон. Затем приподнялся и взглядом попросил взбить подушку, чтобы мог полулежать — полусидеть.

— Ты чего здесь, малая?

— Тебя навещаю, мне сказали, лежачим больным уход нужен.

— Я подумал, тоже тут лежишь. Видок у тебя…

Я смущённо отвернулась. И что мне на это ответить? Спасибо, что терпишь мою мерзкую физиономию?

— Я не в том смысле, Ань. Слышишь? — погладил меня по макушке растопыренной пятерней, и урчать захотелось от удовольствия. — Мне говорили, что ты в реанимацию приходила. Сеструха.

Засмеялась, снова встречаясь с ним взглядом. Он лишь улыбнулся уголком рта, а его рука по-прежнему на моих волосах, перебирала между пальцами самые кончики. И в эту секунду поняла, что потерять его было бы равносильно смерти.

Прошлое

Неделя прошла в бесконечной суете. Утром перед школой я навещала Андрея, приносила ему свежий куриный бульон и банку киселя собственного приготовления, затем уроки, стремглав домой, готовить постный обед и снова в больницу. Вечером на мне все домашние дела, в том числе и подготовка к следующему учебному дню, а с утра всё начиналось по новой. Смолягин пробовал отказаться от моей кулинарии, заикнулся, что, мол, найдет, кого озадачить варкой бульона, но сдался почти без споров. Нравилась ли ему моя забота? Не могу ответить. В последнее время у меня почти не оставалось сил думать, анализировать, что-то подмечать или давать оценку. Я просто делала то, что считала правильным.