Да, я помнила один из тостов моей тёти, озвученный на поминках мужа. Она говорила о том, что все знают, как порой было плохо, но никто даже не догадывается, как иногда становилось хорошо.

— Помню, в детстве он читал мне "Семь подземных королей". Первых двух книг Волкова тогда у нас не было, только эта. И я до сих пор считаю её одной из любимых. А ещё он очень красиво рисовал, вернее перерисовывал. Брал какую-нибудь картинку, расчерчивал на клеточки, те же клеточки, но крупнее, рисовал на куске ватмана и подолгу корпел над рисунком, а после раскрашивал гуашью или карандашами. Я любила быть рядом, когда он рисовал. Его это успокаивало и в такие моменты с ним можно было разговаривать о чем угодно. Он смеялся и даже шутил.

Когда училась в начальной школе, он работал вожатым в отряде бойскаутов, водил старшеклассников в походы и всегда брал меня с собой. У всех в отряде были нашивки с эмблемой и логотипом, а у него имелась специальная походная рубашка, вся в таких нашивках. Он сам их вышивал нитками мулине, пытался научить и меня, но я криворукая от рождения. А в походах мне нравилось, еда была гораздо вкуснее, чем дома, и мы часто устраивали всякие соревнования в лесу: поиск клада, полосу препятствий на пересечённой местности, учились жечь пионерские костры, пели песни…

Много чего можно вспомнить, если задуматься. Он провел нам свет в штабе, чтобы мы не таскали из дома спички и свечи и не баловались огнём.

Поток воспоминаний прерван мужским голосом из кухни, который узнала мгновенно.

— Вера, возьми. Деньги понадобятся, и много.

— Верочка, слушай, что говорят, — поддержала Андрея наша соседка тетя Маша, — это от чистого сердца. Андрюша, ты просто молодец, что решил помочь. Ей теперь в одиночку двух дочерей на своём горбу волочить.

Появилась в проёме кухни и увидела Андрея (это бессознательное, везде и всюду я сперва замечала его, а потом — всё остальное). Он стоял у стола, за которым сидели мама и тетя Маша. С его появлением и без того тесная кухонька съежилась до крошечных размеров. На столе поверх вышарканной клеенки разложены нехитрые угощения: вспоротая ножом банка кильки в томатном соусе, нарезка из консервированных помидор и огурчиков (наверняка гостинец тети Маши), куски хлеба и початая бутылка водки. Под рукой у женщин пустые рюмки, а рядом с мамой ещё и пачка денег сантиметра три толщиной, перехваченная зелёной резинкой. Наверху лежала пятисотрублёвая купюра, а общий фиолетовый цвет пачки подсказывал, что она вся состояла из ассигнаций этого номинала.

Тетя Маша засуетилась, вынула из буфета ещё одну рюмку, нырнула полной рукой в банку с домашними соленьями за огурцом, выудила самый смачный и с гордостью протянула Андрею, доверху наполняя стопку.

Смолягин отрицательно качнул головой.

— Не пью, — отказалась от выпивки и накрыл ладонь моей матери своей. — Мои соболезнования.

Меня, словно плетью, ударила неприятная мысль, что они с мамой почти ровесники. Ему через две недели исполнится тридцать три года, а маме в июле стукнуло тридцать пять. Она забеременела почти сразу после окончания школы, вышла замуж и теперь вот вынуждена в одиночку заботиться о двух дочерях.

— Вот молодец, Андрюша! — похвалила его соседка и подмигнула матери. — Загляденье, а не зять у тебя, Верка, — и расхохоталась, будто невесть какую умную мысль сморозила.

Загляденье двинулось ко мне. Порывисто сгрёб меня в объятия и распластал на вкусно пахнущей груди. Ощутила себя лодчонкой, разбившаяся в шторм о скалы. Разом начало трясти. Вгрызлась пальцами в его плечи и взревела белугой. Откуда только взялся этот дикий поток эмоций? Так больно внутри, что неимоверно хотелось вывернуться наизнанку и посмотреть, не застряло ли что под кожей.

Он успокаивающе зашипел, погладил волосы, теснее вжал в себя, но это только сильнее распалило истерику. Наверное, я потому и держалась до сих пор, что никто не предложил мне своё сострадание, никто не был готов прислушаться к моей боли.

— Тш-ш-ш, маленькая, успокаивайся. Выпей это.

Перед лицом замаячил стакан с чем-то пахучим вроде лекарства. Зубы стучали о стеклянный край. Маленькими глотками влила в себя жидкость. Одолела сонливость. Мне требовалось забраться под одеяло с головой, а наутро узнать, что это лишь кошмар. Один из тех ужасов из далёкого детства, которые приходили с болезнями и высокой температурой. Ведь так не бывает на свете, что ещё утром ты здоров и полон сил, а к обеду тебя уже нет.

Пожалуй, больше всего меня страшила именно внезапность, то, как в одночасье заканчивалось всё. Это работало по принципу выключателя. Поднятая клавиша означала жизнь, а чуть заденешь рукой… И ничего. Тьма, пустота, пропасть.

Родители не должны уходить вот так, не простившись, не дав напутствия на дальнейшую жизнь, не оставив после себя приятного воспоминания.

Глаза закрывались. Чувствовала подле себя размеренное тепло и засыпала, продолжая жалобно всхлипывать.

Утром нашла себя на своей постели прижатой к стене, а рядом… Андрей блаженно посапывал в мою подушку. Обнимал меня за талию, смешно дёргал кончиком носа, будто принюхивался к чему-то во сне. Осторожно приподнялась на руках, и на сердце разлилось тягучим теплом чувство благодарности. Ему явно не по размеру наша с Милкой кровать. Ноги свешивались едва ли не до колен. Лежал на боку, подложив под щеку согнутую в локте руку, полностью одет, как и я. Идея провести так вечность представлялась безумно соблазнительной. Рассматривать темно-русые реснички или пересчитывать того же пшеничного оттенка волоски на бровях. Или любоваться ломанными трещинками на губах. Рот у него очень красиво изогнут, впадинка над верхней губой так и просила прикосновений.

Десять минут я с придыханием рассматривала белесую чёрточку шрама на правой щеке, потом подтянулась на локтях и попыталась выбраться из-под его руки. Пальцы лишь крепче вжались в меня.

— Не так я себе представлял нашу первую ночь вместе, — сонно пробормотал, не разлепляя глаз.

И я невольно заулыбалась, хотя и было в этом нечто кощунственное.

— Прости меня за это, не знаю, откуда что взялось.

— Всё хорошо, — слепо нашарил рукой моё лицо и прижал палец к моим губам. — Напомни мне подарить тебе нормальную кровать вместо этой кушетки. Или нет, давай в следующий раз проснёмся у меня.

Последнюю фразу разобрала с трудом, Андрей то ли заснул, то ли разговаривал сам с собой. Перебираться через него не рискнула, перелезла через изголовье и отправилась в туалет. По пути заглянула в гостиную, где на разложенном диване спиной друг к другу спали мама и Милка. Быстренько сделала свои дела, умылась, наспех почистила зубы и вернулась обратно.

Андрей уже встал, потягиваясь, стоял у окна и осматривал двор. Бросила взгляд на часы: четверть седьмого утра.

Так начался новый день моей жизни, в которой больше нет папы.

Прошлое

В субботу вместо поездки на дачу отправились на похороны. Прощальный картеж подъехал к подъезду строго в означенное время. Во дворе много людей, большую их часть составляли соседи и знакомые. Много детворы, понабежали даже с соседних улиц, дабы удовлетворить любопытство. Пока шли вдоль фасада к месту, где состоится прощание, заметила в толпе Людмилу Иосифовну, первую учительницу отца, о которой он всегда отзывался с большой теплотой. Старая дама держала в руках корзинку искусственных цветов и промачивала глаза ажурным платочком. Увидела и нескольких родственников: свою тётку под руку с каким-то плюгавым пацаном (видать, плюгавый и есть новый папенька Милки, фу какой мерзкий), двоюродного брата отца с пропитой рожей, кумовья тоже здесь, искренне им радуюсь. Поправила на волосах черный траурный платочек-сеточку и с непередаваемым страхом замерла у распахнутых настежь дверей автобуса марки "ГАЗель".