И вот после всех скитаний, измотанные, сонные, голодные тайком пробирались обратно в наш двор. Шли не по тротуарам, а ближе к домам, скрываясь в тени деревьев. От каждого прохожего шарахались, долго пережидали, покуда не скроется из виду. Внутри штаба нас ожидала жёсткая деревянная скамья и пустой кривобокий стол, который мы с пацанами сколотили из разного хлама, принесенного с мусорки. Однако и скамья чудилась сейчас наивысшим благом. Забилась в угол между опорной балкой и стеной, подобрала колени к груди и почувствовала, как под кожей всё зудит от усталости. Провалилась в некое подобие сна, которое тут же съежилось. Звук шагов. Гравий хрустел под подошвами тяжёлых сапог. Кашель. Я в полнейшем ужасе узнала его. Отыскала бы глазами маму, но тьма вокруг настолько густая, что и руки своей не разглядишь.

Тут стоит отметить, что папка никогда не пускал дело на самотёк. Если мама сбегала, он отправлялся на её поиски. Помнится, однажды зимой она запропастилась на два или три дня, и выйдя из гневливо-алкогольного состояния, отец не на шутку разволновался. Помню их разговор, состоявшийся после маминого возвращения. Отец извинялся, что случалось крайне редко, и просил больше никогда так не пропадать. По его словам, он уже отчаялся найти её живой.

Шаги приближались. У меня сердце стучало, как отбойный молоток. Слышно, как перебросил руку через дверь, шарил в поисках крючка, которым она запиралась. Выдернул его из петли. Металл звякнул. Пульс достиг своего апогея. В мозгу молнией прочертила сознание мысль, что отец будет бить маму, а то и вовсе убьёт. Именно это толкнуло меня в мужские объятия с воплем:

— Папа, папочка, не надо! Не обижай нас!

Отец в изумлении ловит меня, прижимает к своей груди, гладит по волосам. И моё молитвенное заклинание срабатывает. Он и впрямь не бьёт маму.

А ещё семья — это неумение выражать тёплые чувства. Я никогда не слышала от матери слов любви, не была для неё принцессой или доченькой. Дома она предпочитала звать нас по отчеству — старшую Анатольевна и младшую Ивановна. Почему? Бог его знает, быть может, так она разграничивала наше происхождение из разных семей, или неосознанно подчеркивала, что мы дети своих отцов и не принесли ей ничего, помимо хлопот.

Отец и подавно не баловал нас нежностями. Я где-то читала, что за всё детство мы получаем примерно тридцать минут отцовской заботы. Не знаю, далеко ли от истины это суждение, но к нашим детско-родительским отношениям с Анатолием Есиным оно применимо. Разбитые коленки я заматывала на улице подорожником и ждала, пока остановится кровь. Душевными переживаниями делилась с сестрой. Со скандалом или без выпрашивала у мамы обновки, но никогда не водила дружбы с отцом. Для меня он будто существовал где-то отдельно, как божество у языческих славян. Ему следовало угождать, его стоило бояться, его нельзя ослушаться, но беззаветно любить — нет.

Двадцать пятого августа, ровно за полгода до моего совершеннолетия, его не стало. И это перевернуло мой мир.

В тот день мама пришла с работы во внеурочное время — в три часа дня. Я как раз вернулась со смены в магазине и готовила обед для нас с Милкой, моё коронное блюдо: картофельную запеканку с колбасой, сыром и яйцами.

Мыла посуду, напевала что-то под нос, без конца проверяла экран мобильного телефона — подарок Андрея. Самая простенькая модель кнопочного "Элджи", но зато со встроенной памятью, хорошими внешними динамиками и наушниками, чтобы музыка была со мной всегда и везде. Мобильнику всего неделя, а я уже измучила кнопку вызова сообщений и наизусть вызубрила все символы, присланные от контакта "Андрей С.". Долго ломала голову, как записать его номер в телефонной книге, и решила не мудрить. А вдруг он нечаянно увидит, что именую его слащавым "Любимый" или ещё что.

"Мой номер, запиши"

"Не залипай, малая"

"Сладких снов"

"Мой рост 192 см. Любопытно узнать, что тебе снилось, если проснувшись ты первым делом задала этот вопрос?"

"Для меня 10 — это утро, притом ранее, я глубокая сова"

"Поедешь со мной в субботу к друзьям на дачу?"

"Размечталась. Вечером верну домой"

"Малая, хорош соблазнять меня буквами"

На последнее его сообщение я написала такой ответ:

"Что соблазнительного в вопросе, что мне надеть? Не хочу вырядиться в платье, когда все будут в спортивных костюмах, и наоборот"

Теперь ждала, когда же мобильный пиликаньем известит о новой весточке.

И тут открылась входная дверь, на пол попадали тяжёлые сумки. Недоумение пронизало меня. Пошла в прихожую, увидела маму, скрючившуюся на стуле. Голова опущена между коленей, ноги широко расставлены. Смеётся. Или плачет?

— Мама, что случилось? — бросилась к ней, обняла за плечи, попробовала заглянуть в лицо.

А она бледная, как полотно. Тонкие губы дрожали. В глазах паника, будто и не узнавала вовсе, таращилась куда-то сквозь меня.

— Мама? — испуганно позвала и встряхнула её за руки, чтобы вывести из этого состояния.

Она сфокусировала взгляд, тяжело сглотнула и произнесла:

— Отца сбила машина. Насмерть.

И в ту же секунду пришло сообщение от Андрея. Прочла, не понимая ни слова: "Пускай будет платье".

Следующие три дня слились воедино. Вроде бы ела, спала, подолгу находилась с мамой, мы много разговаривали, мотались по делам, но всё оседало в памяти за вуалью тумана. Дома царила странная атмосфера. Никто не плакал, не заламывал руки. Тишина. И в ней таилось что-то пугающее, заставляющее думать и острее чувствовать.

В первый же вечер дверь нашей квартиры не закрывалась. Прибегали соседки, коллеги по работе, малочисленные друзья. Мама всех принимала на кухне, поила чаем, сухо рассказывала о случившемся. Только из этих бесед я узнала подробности постигшего нас горя.

Сегодня был день зарплаты. Как обычно, едва получив на руки вожделенные рубли, папа отправился в магазин и накупил вкусностей: две литровые бутылки дешёвого портвейна и палку сыровяленной колбасы

Он как раз возвращался обратно на смену, когда на пешеходном переходе в трёх метрах от служебного входа его сбил некий лихач на дорогой иномарке. Водитель впоследствии скрылся, а мой отец скончался на месте ещё до приезда скорой помощи, которую вызвали очевидцы. По версии мамы, хоронить его будут в закрытом гробу, потому как тело изуродовано до неузнаваемости.

На этих словах я сползла по стене туалета, откуда удобнее всего подслушивать, и попыталась понять, что чувствую. Ничего. Я никогда не видела мертвецов. Милкиного отца тоже упокоили в заколоченной домовине. А что, если и в этот раз я не найду в себе ни слезинки? Сочтут ли меня чёрствой и бездушной? Как втолковать людям моё неумение воспринимать боль с чужих слов? Я будто смотрела низкобюджетный фильм, снятый по плохому сценарию бездарным режиссером. В происходящее не верилось, душевного отклика не ощущалось.

Мне казалось, в дверь туалета вот-вот постучат и отцовский голос пробасит:

— Ну чего застряла? Канат что ль проглотила?

Я бы открыла дверь и увидела его в линялой домашней футболке с каплями подливы на груди, почесывающего объёмистый живот. Он бы зевнул, демонстрируя жёлтые зубы, и потеснил бы меня в сторону мясистой дланью.

Но этого не случилось.

Милка тоже ходила с угрюмым лицом. Не дерзила, не перечила, как в любой другой день, а тенью скользила по дому и завешивала зеркала темной материей по совету бабы Тоси. Дольше всего возилась с посудным шкафом в зале, вынимала доставшийся по наследству от прабабки хрусталь, драпировала зеркальную заднюю стенку мрачным полотнищем, составляла изящные фужеры и блюда обратно.

— Ань, а ты хорошее о нём помнишь? — вдруг спросила сестра. — Мне вот все твердили, что говорить надо только хорошее, когда папку убили. И это хорошее у нас было. А у вас?