К слову, сверстники подобным вниманием меня не утомляют. Для них я была и остаюсь грозой нашего двора, своим в доску пацаном и отличным напарником по играм в выжигало и лапту.

— Ты чего замерла, малая? Пробегай, не то совсем засмущают дядьки.

Бесподобный голос с лёгкой хрипотцой отдается где-то глубине урчащего от голода живота. Я улыбаюсь пониманию того, что уже влюбилась по уши.

Такое возможно только в тринадцать лет. Влюбиться до беспамятства в облик и голос.

Уже дойдя до своей двери, я вдруг резко обернулась и бросила на парня ещё один взгляд. Подметила пару крайне важных деталей. Массивную цепочку на шее из белого металла, не то золото, не то серебро, а может и просто бижутерия. Запомнилось, как она контрастировала с темной тканью футболки. А вот его волосы вблизи оказались вовсе не аспидно-черными, скорее темно-русыми. Но стрижка была модной, щегольской. Высоко выбритые виски переходили в длинные пряди на макушке, чуть взлохмаченные в творческом беспорядке. Сзади эти же непослушные волосы укрывали затылок и едва касались основания плеч. Вроде и короткая стрижка, но есть куда запустить пальцы.

И он был гораздо взрослее меня. Лет эдак на пятнадцать.

— Так ты моя соседка, малая. Что ж, приятно познакомиться. Я Андрюха.

Белозубая улыбка придала его лицу какое-то особенное обаяние. Отчётливо проступили морщинки в уголках глаз, милейшая ямочка скрылась в глубине складок у рта. Он протянул мне руку вначале для рукопожатия, а спустя миг тряхнул ей в воздухе и щёлкнул меня по носу. Совершенно не больно, но крайне унизительно, будто я и впрямь пигалица, о которой рассуждал его приятель.

— Аня, — пропищала в ответ, ещё не зная, что представляться и не следовало.

Не уверена, что он в тот день вообще расслышал моё имя, потому как с того момента и на очень длительное время я стала просто "малая".

«Привет, малая», — слышалось от него при встрече, если она была первой за день, и «Как дела, малая? Чего губехи рассиропила, обижает кто?», — если сталкивались снова. Нет, он не талдычил одно и то же, фразы часто варьировались. Менялись слова, интонации, его настроение, но суть сводилась к банальной вежливости. Он меня замечал, разговаривал, вот только воспринимал бездумно и отстранённо. Так порой заговаривают хозяева со своими питомцами на прогулке: "Бобик, ты сделал свои делишки, дорогой? Мы можем вернуться домой и продолжить просмотр любимого телешоу?".

Ответ по сути и не требовался.

Мы познакомились ранней весной, и к лету я уже знала о нём многое, если не сказать всё. Он — бандит, держит несколько точек на рынке, занимается в основном куплей — продажей подержанной японской электроники. Ещё как-то замешан в обороте наркотиков либо оружия — на этой версии настаивала баба Тося, перешептывалась с соседками. К Смолягину она (фамилию весь двор выяснил из квитанции об оплате ЖКХ) иначе, как "Андрюшенька", не обращалась, не забывая при этом "выкать" парню, едва ли не втрое моложе себя, по старой учительской манере.

Ездил он в основном на джипе, огромном и с наглухо тонированными стеклами марки «Гранд чероки». Пару раз мне случалось его видеть и за рулем отечественной красной девятки, и когда она появлялась под окнами Елизаветы Петровны (ещё одной соседки с первого этажа), спустя пару часов Андрей пропадал на несколько дней.

Трижды в неделю, невзирая на погоду и самочувствие, он уезжал в спортзал. Бывало, пронесется мимо с черной спортивной сумкой на плече, ухмыльнется, вопрошая о моих мнимых обидчиках и скроется из виду, оставив после себя в воздухе чарующий шлейф парфюма, дезодоранта и излишней самоуверенности. А я так и оставалась ждать маму с работы на своем привычном месте на подоконнике, вдыхая полной грудью его запах и мечтая, фантазируя, воображая…

Ещё он придерживался правильного питания. Еженедельно по субботам затаскивал на наш этаж ворох пакетов с продуктового рынка. Овощи, зелень, фрукты, мясо, рыбу, крупы. Алкоголь или сигареты в его покупках не просматривались, и это как-то по-особенному меня радовало. Я ненавидела пьющих людей и презирала тех, кто выпивает лишь изредка и по праздникам. Исходя из моего опыта, алкоголь творил с людьми чудовищные вещи, менял личность и разрушал жизни.

Не устраивал наш новый сосед и шумных гулянок, вопреки ожиданиям дворовых кумушек. Зато девиц водил в неиссякаемом количестве. Каких-то одинаковых и неприятно вульгарных барышень лет двадцати, разодетых по последней моде. Шумно жующих жвачку, громко хихикающих и бренчащих фальшивыми драгоценностями девиц, сплошь белобрысых и длинноногих. Менялись они чуть ли не через день, а потому было не так больно сталкиваться с ними в подъезде или на общей площадке этажа, куда дамочки бегали курить свои тонюсенькие папироски.

Прошлое

То лето я провела под палящим солнцем, корячась на чужих огородах за мизерную плату. Поливала, пропалывала, собирала ягоды и помогала с закрутками на зиму. Уходить приходилось рано: в районе шести часов утра, а возвращаться затемно, не ощущая ни своих рук, ни ног, ни прочих конечностей. И мы почти не сталкивались с новым соседом, за три месяца поздоровались от силы раза два, да и в те я была настолько измучена и опустошена морально, что не успевала даже восхититься его сногсшибательной внешностью или сладкозвучным баритоном.

Осенью возобновились занятия в школе, я перешла в седьмой класс и начала понемногу отсыпаться. Да, очевидно, что тут потребуются некие пояснения. Мне тринадцать, и я всего лишь семиклассница, почему? Нет, меня не оставляли на второй год. Без хвастовства или ложной скромности скажу, что учеба давалась мне легко и непринужденно. Меня отдали в первый класс в возрасте восьми лет, так что я не только была на голову выше своих одноклассников, но и на ту же голову умнее.

Для поддержания красивого табеля успеваемости не требовались зубрёжка или особое усердие, довольно было внимательно слушать учителей на уроках и прилежно выполнять домашние задания, кои я зачастую поспевала делать прямо на занятиях. Выполню вдвое быстрее остальных классную работу, тут же быстренько напишу домашнюю — и свобода. Так что учеба меня не тяготила, скорее казалась скучной и чрезмерно простой.

Пожалуй, эта легкость в обучении и не давала мне завести друзей среди одноклассников. Их вполне хватало во дворе. Дружила я в основном с парнями, потому как не умела найти общий язык с девочками. Сызмальства меня не привлекали куклы (их попросту не было), я не умела их наряжать, не знала правил игры в дочки-матери. Мою маму, вечно пропадающую на работе в бешеном поиске денег на пропитание, сложно было копировать. Ну какую социальную модель поведения перенять у женщины, вкалывающей от рассвета до заката, когда она приходит домой затемно, в изнеможении валится на диван и почти моментально засыпает, а утром вскакивает ещё до звонка будильника и вновь убегает на работу, за которой последует вторая, а за ней и третья, и четвёртая и так далее?

Я с детства училась вести дом, готовила еду, стирала, мыла, убирала и драила по мере скромных детских сил и возможностей. За все свои годы юности я не смогу припомнить и пары случаев, когда видела маму с тряпкой.

Всякую свободную минуту она проводила у плиты, угождая папочке приготовлением его любимых кушаний. Ведь помимо горькой, папа любил вкусно закусить, а ежели не получал ни того, ни другого — пускал в ход кулаки.

Работающим своего отца я помню, но гораздо отчетливее в памяти предстает его взбешенное лицо и занесённый кулак. Маме было гораздо спокойнее, когда он днями напролет просиживал штаны перед телевизором, потягивал пивко и объедался жирными драниками или фаршированными мясом блинами. Попадая в мужской коллектив, отец в прямом смысле слова вливался в него, а потом наливался водкой сверх меры и становился монстром пострашнее Кинг Конга.