Словом, подруг у меня не водилось, что с лихвой компенсировалось суровой мужской компанией, в которой я чувствовала себя своим пацаном. Я неплохо била по мячу в лапте, никогда не проигрывала в ножички, метко попадала в соперников в игре "Снайпер" и неизменно играла роль бабки Ёжки в одноименной игре. Ее придумал главарь нашей скромной дворовой банды. По своей сути это были те же салочки, однако клеймить друзей мне предлагалось не рукой, а здоровенным бадыльем свежей крапивы. Лёха, наш негласный лидер, вырывал самую высокую и устрашающую травину с корнем, любезно оборачивал ее в бумагу или пакет и вручал мне, чтобы следующие полчаса я, балдея от безнаказанности, могла гонять мальчишек и жалить все неприкрытые одеждой участки кожи.

А ещё мы играли в войнушку: делились на команды, прятались по двору и расстреливали друг друга из деревянных автоматов, которые мастерил для всей компании всё тот же Леха.

И я не лила слезы, стоя вместе со всеми у стены с оттопыренной задницей в ожидании, когда по этой самой части тела со всей дури прилетит мяч. Таковы правила игры "Выжигало от стены", и я терпела наравне со всеми. Единственное, что выводило меня из себя, это моя дворовая кличка. Анка — пулемётчица. Безобидное, но раздражающее прозвище придумал мне, кто бы вы думали? Да, Леха. Старшеклассник, авторитет среди нас, на пять лет старше и… с напрочь отсутствующими мозгами.

Хотя, признаться честно, была в моей жизни "до" (доандрюшинский период, я имею в виду) траурная страница, когда мне казалось, что я люблю этого клоуна Лёху. И даже пару раз что-то такое кричала ему вслед, едва поспевая на своем дряхлом велике за мощной и скоростной Камой.

Но всё это было детским увлечением, невинной симпатией в сравнении с тем океаном эмоций, что накрыл меня осенью тринадцатых именин. Тогда я впервые осмелилась сама заговорить с Андреем.

Шел конец сентября. Над городом, прогоняя прочь последние тёплые лучики бабьего лета, сгустились сальные свинцовые тучи. Дождь шёл уже третий день, и настроение папахена становилось всё мрачнее. Я задерживалась в школе допоздна или шла в гости к одноклассницам, лишь бы оттянуть час возвращения домой. И всё равно часами просиживала на своем подоконнике в подъезде, поджидая маму.

Я как раз переставляла диск Линкин парк, намереваясь включить мощную и будоражащую "Оцепенение", когда внизу лязгнула входная дверь и торопливые шаги понесли кого-то наверх. Не маму, это точно. Никогда она не приходила с четырнадцатичасовой смены, взлетая на четвертый этаж с энтузиазмом.

Андрей приближался ко мне бодрой рысью. На нем был вышарканный светло синий джинсовый костюм и сияющая белизной футболка. Волосы потемнели от дождя и слабо мерцали в тусклом электрическом свете. В руке он держал початую стеклянную бутылку кока-колы, и прежде, чем успел молвить своё коронное приветствие, я брякнула:

— Дашь попить?

Секунду его лицо выражало недоумение, затем оно сменилось ноткой весёлости.

Андрей опёрся локтем о подоконник, где уже сидела я, подобрав под себя ступни по-турецки, и протянул мне газировку.

— Ты не в ладах с родителями, малая? — спросил, смотря куда-то поверх моей макушки, пока я прикладываюсь к горлышку и пью маленькими глоточками.

— Скорее с одним из них, — ответила после недолгих раздумий. — А почему вы спросили?

Улыбнулся и посмотрел прямо в глаза, когда вернула напиток. Я уже упоминала, что у него необычный цвет радужки, насыщенный зелёный, но такого очень мягкого и теплого оттенка. Мне нравилось их изучать и подыскивать подходящее сравнение, хотя в большинстве случаев я старалась избегать чужого взгляда.

Поставил бутылку между своим локтем и моим коленом.

— Можешь обращаться на "ты", я не настолько взрослый, — сообщил, словно по секрету, и провёл подушечкой большого пальца по горлышку, будто стирая остатки моей слюны.

— А сколько ва… тебе?

— Двадцать восемь недавно стукнуло.

Мне почему-то послышалась горечь в его тоне.

— Мне казалось, ты старше.

На сей раз ответ дался легко, весь его вид, расслабленность позы и спокойный тон усмиряют волнение.

— Так похож на старого дяденьку?

И не дожидаясь ответа, спросил о моём возрасте. А взгляд вновь поднялся к моему лицу.

— Тринадцать, — будто извиняясь, пробормотала я.

— Вау, — присвистнул, — а мне казалось, ты гораздо старше.

И снова это необъяснимое сожаление в речи. Или это издёвка, ведь он вернул мне мою же реплику.

Интересно, если бы я повторила его же фразу насчёт старой тетеньки, это прозвучало уместно? Пока лихорадочно подыскивала тему для нового витка разговора, потому как совершенно не хотелось упускать такой чудесный шанс поговорить со взрослым и красивым мужчиной, было уже поздно. Андрей без лишних слов ушёл.

После того неуклюжего разговора за бутылкой колы, всё шло хуже некуда. Андрей практически не замечал меня, лишь изредка одаривал полуулыбкой и мчался по своим бандитским делам.

Мама, наконец, получила место на кондитерской фабрике, которое ждала несколько лет, устроилась в цех по изготовлению пряников сортировщицей на конвейер и перестала пропадать целыми днями. Теперь она трудилась посменно, день — ночь — сутки дома. У нее появилось много свободного времени, которое иногда мы проводили вместе за разговорами, мечтами, планами на будущее.

Финансовое положение немного выправилось, а потом и вовсе наладилось, когда отца взяли на ту же фабрику охранником. Он вдруг временно потерял интерес к спиртному, посвежел лицом и даже подарил мне шоколадку на окончание первой четверти.

А потом в нашу семью пришло большое горе. Убили моего дядю — мужа маминой сестры. И спустя месяц после похорон к нам переехала моя двоюродная сестра.

— Это всего на неделю, Анюта. Поютитесь пока, — сказала мама.

С этими словами она внесла в мою комнату засаленную раскладушку и предложила мне, как старшей сестре, уступить свою кровать Милке. Так меня лишили личного пространства и собственной постели. Ни спустя неделю, ни по прошествии месяца, ни по истечении года Мила не вернулась к своей матери.

Оплакав безвременно почившего от рук убийц мужа, моя тетя уже на девятый день от погребения завела себе молодого и совершенно не симпатичного любовника и навсегда вычеркнула из своей жизни родную кровиночку в лице моей кузины.

Отношения у нас с Милой были вполне дружеские, не смотря на разницу в возрасте. Она была веселой, шумной и зажигательной, и, кажется, почти не переживала по поводу смерти отца. На тот момент ей едва исполнилось восемь лет и байка о папочке, который вдруг поселился на облачке, воспринималась ею, как очередная сказочка на ночь. Он там играет с единорожками и катается на поняшках, как же здорово!

Я и сама не слишком глубоко прониклась идеей смерти. Гроб был закрытым, покойника я не видела, поэтому подражала скорби взрослых и пугалась реакции тёти, которая на протяжении всей церемонии надсадно выла, кидалась на крышку гроба с причитаниями, а потом и вовсе чуть не бросилась в могилу, когда её начали закапывать.

В последний день зимних каникул нас с Милой оставили дома одних. Родители, пользуясь столь редко выпадающим совместным выходным, отправились на праздник к друзьям. И хоть на душе у меня кошки скребли от осознания, что они оба будут выпивать (я смертельно боялась пьяных, так как не видела от них ничего хорошего), мы с Милой провели чудесный вечер. Танцевали, наряжали друг друга, делали изысканные прически, орали глупые песни, а к ночи решили погадать на картах и попытались вызвать пиковую даму.

Я всегда тяготела к мрачной театрализации, и та ночь не стала исключением. Погасив свет во всей квартире, мы с Милой устроились на полу по центру кухни. Разложили магический атрибут: суповую тарелку с водой, колоду карт, несколько свечей, коробок спичек, щепотку крахмала и пузырек с йодом. Пока младшая сестра собирала нехитрые ингредиенты, я изловчилась незаметно пронести в кухню маленький магнитофон и спрятала его за занавеской. Он понадобится нам в конце этого уморительного представления.