Бравые парни уже расставили на асфальте табуреты и подставку (боже, не знаю, как называется эта конструкция) для гроба и теперь готовились вынести его из машины. Отвинчивали крышку.

Зябко поёжилась, несмотря на идеальный солнечный день и то, что солнце достигло зенита. С каждым часом становилось лишь жарче, а у меня всё леденело внутри.

Благодаря деньгам Андрея мы не поскупились приобрести полный комплект ритуальных услуг. Взяли красивый (пускай вас не покоробит формулировка) гроб из полированного дерева цвета вишни, оплатили грим и прочее, чтобы папу привели в божеский вид (у меня нынче беда с подбором слов). И сейчас я впервые увижу отца неживым.

Андрей подошёл сзади, осторожно приобнял за плечи, отвёл в сторону, давая работягам вынести из машины гроб и установить его на подпорки. В первую секунду у меня перехватило дыхание. Не могу пошевелиться или сделать вдох. Впилась ногтями в ногу Андрея и подавила рвущийся наружу вопль. Он лежал внутри. Мой папка. Который катал меня в детстве на своей шее. Фотографировался со мной на фоне пушистой ели и улыбался так тепло и жизнерадостно. Папа, который наряжался для меня в красный халат и бороду и изображал Деда Мороза. Папочка.

Приблизилась к нему, осторожно отодвинула от себя Андрея, взглядом пообещала ему, что справлюсь. Сейчас я хотела побыть с отцом наедине. Забыть о людях вокруг. Мне нужно прожить это горе, как можно острее, чтобы осознать простую истину: я любила отца, и мне будет чертовски его не хватать.

Бормотала что-то, гладила его по руке, и меня передёргивало от замогильного холода, идущего от его кожи. Слёзы лились рекой. Кто-то встал рядом у гроба, опустил отцу в ноги живые цветы — красные гвоздики. Свой небольшой букет тех же цветов, перехваченный черной лентой, положила туда же. Поправила церковное покрывало. Всё ещё не могла поверить, что он ушёл, но въедливый холод, который переходил из его предплечья в мою ладонь, служил тому доказательством.

Мне хотелось знать, судьба это или злой рок, отчего его жизнь оборвалась так внезапно? Почему перед смертью мы не поговорили? Я бы сказала ему, что простила. Вытравила из памяти все темные моменты и оставила лишь то, что делало нас обоих ближе и счастливее. Я так редко говорила ему, что люблю. И столь же редко слышала от него ответные признания.

— Пора ехать, — сообщил маме один из рабочих. — На кладбище ещё постоим. В четыре у нас следующие похороны.

— Почему? Оставьте его ещё на пять минут, неужели так сложно быть терпимее к чужой боли? Я что, так много…

— Ань, иди сюда. Иди ко мне, — ласково позвал Андрей и почти без усилий отвёл меня от гроба, давая рабочим загрузить его в катафалк.

— Это же не конвейер, можно было и как-то помягче.

Я несла околесицу, а Смолягин безропотно соглашался с каждым словом. Обнимал меня так крепко, что чувствовался некий дискомфорт. Мама села рядом с гробом. Аккуратно уложила венки вдоль пустых сидений. Милка посмотрела на меня, спрашивая безмолвно, поеду ли я с ней. Покачала головой в знак отрицания и теснее прижалась щекой к мужскому плечу. Милка вздохнула и с неохотой залезла внутрь прощального картежа, а я, поддерживаемая под руку Андреем, побрела к черному джипу.

Во двор въехал оранжевый пассажирский автобус, большая часть соседей загрузились в салон.

На кладбище всё прошло по тому же сценарию. Когда выбирали место для могилы, мне тут не понравилось. Пересечение двух дорог, много хлама, стихийная свалка неподалеку, но сегодня как будто иначе. Здесь много солнечного света, участок не терялся среди множества других. Территорию прибрали, наш клочок земли огородили кольями. Пока длилось прощание, и совершал свои песнопения батюшка, вдруг отметила, как под лучами солнца нагрелась папкина рука. Нет больше ощущения, что прикасаешься к морозильнику.

Тут снова подошли работяги из катафалка. Сняли с отцовских рук бинты и попытались уложить руки вдоль туловища. Меня жутью пробрало при виде лица одного из парней. Видно, что он прилагал массу усилий, чтобы разжать недвижимые суставы покойника. Что-то хрустнуло, и ребята, справившись с задачей, отошли. А я потом несколько недель буду просыпаться в холодном поту от того, что отец являлся во снах и жаловался, как нещадно болит у него рука. Та самая, которую силком укладывали в домовину.

Батюшка подсказал нам, что настало время проститься с усопшим. Всмотрелась в маму, которая почти всю церемонию простояла в изножье гроба. И легко прочла на её лице первобытный страх. Несмотря на все заверения о том, что по-настоящему нужно опасаться лишь живых, мама всё-таки страшилась мертвецов. А вот меня смерть совершенно не пугала в этом смысле. Я не ждала, что в какой-то миг тело оживет и кинется на меня. Я просто отдавала остатки любви тому, кому не смогу продемонстрировать её больше никогда. Склонилась к папиному лицу и поцеловала будто мраморный лоб.

Мама, трясясь и вздрагивая, повторила мой ритуал, только хотела поцеловать в губы. Придержала за плечо и втолковала известную истину, что покойника целуют в лоб.

Гроб накрыли крышкой, защелкнули замки, опустили в яму. Я, сестра и мама первыми бросили по горсти земли. Снова потянуло разрыдаться в голос. Вспомнилась отвратительная сцена на похоронах дяди, когда безутешная вдова бросалась в яму вслед за гробом. Отыскала в толпе тетю и с интересом наблюдала за её безутешным горем.

В поминальном зале снова приходилось нести повинность. К несчастью, нас посадили рядом с родными, так что моим соседом слева оказался кузен отца — ничтожный забулдыга, у которого на языке и в мыслях сплошные помои. Невесть к чему он вдруг пустился в детальный и обстоятельный рассказ об интимной жизни моей бабушки по линии отца, смаковал точное число её любовников (дохреналион) и вообще нес такую чушь, что у меня руки зачесались воткнуть ему вилку в глаз.

Неожиданно приятными словами отозвались об отце коллеги, когда подошла их очередь помянуть умершего. Рослый мужчина лет сорока, лицо которого было смутно знакомым, отдал дань уважения личностным качествам папы, таким как умение дружить, взаимовыручка. Несколько приятных фраз озвучили прочие сослуживцы. И у меня потеплело на душе. Хотелось бы, чтобы его запомнили именно таким. Талантливым, общительным, добродушным.

Светлая память тебе, Папа! И да покойся с миром.

На дачу к другу мы всё-таки поехали, пускай и спустя две недели. Пожалуй, это и стало самым ошеломляющим открытием — жизнь двигалась своим чередом, день сменялся ночью, неделя — неделей, и ты вдруг понимаешь, что боль притупилась, отошла на второй план. Робко улыбаешься, мысленно извиняясь перед отцом за допущенное веселье. Затем открыто смеёшься, всё ещё испытывая неловкость за неумение держать скорбь, а потом и вовсе хохочешь, потому как в семнадцать лет любые раны, пускай и душевные, затягиваются гораздо лучше, нежели в сорок.

Готовясь к выходу в свет (меня как-никак везли знакомиться с друзьями Андрея), я не спала несколько ночей, так и этак продумывала манеру поведения и стиль разговора. А ещё огромной проблемой обернулись две вещи: первая, что подарить Андрею, ведь вечер будет проходить в честь его дня рождения, и второе, что надеть по столь важному поводу. Летнее платье? Но по вечерам уже довольно прохладно. Вечернее платье в пол, которое можно одолжить у мамы? А не слишком ли оно вычурное?

Чаще всего мои терзания оканчивались тем, что следует извиниться и остаться дома, но потом приходилось спешно передумывать. До отъезда Андрея оставалось всего три недели, и я никак не могла упустить возможность провести вечер в его обществе.

Выбор пал на прямое чёрное платье без рукавов длиной до колена и распашной пиджак цвета мокрого песка, расшитый золотистой нитью. Образ я дополнила красивыми длинноносыми туфлями на аккуратном каблучке и на всякий случай взяла с собой белые кроссовки, вдруг придется много ходить. С прической мне помогла Милка, соорудила на макушке красивый пучок из кудрей, остальные волосы тщательно закрутила и полила лаком для сохранности. Финальным штрихом подвела ресницы тушью, причмокнула ничем не намазанными губами и осталась собой довольна.