— Дюша, а разве ты не находил в спальне фотографии и диск с… не знаю, как это обозвать, с домашним порно. Я имею в виду, после моего ухода. Не находил?

Брови Смолягина скользят вверх в неподдельном удивлении.

— Домашнее порно? — переспрашивает и добавляет. — Кроме твоей чёртовой записки я ничего не находил.

Теперь настает мой черед изумляться.

— Я не писала тебе никаких записок.

— Ну конечно! — гневно восклицает, и я невольно замечаю, что его скепсис точь-в-точь копирует моё собственное нежелание верить. — Три листа чистейшей ахинеи про то, как я пользуюсь тобой, какой запятнанной ты себя ощущаешь, как неправильно всё, что между нами. И всё это без единой, мать её, грамматической ошибки. Написано почерком отличницы.

В ходе своей желчной речи Андрей вскакивает на ноги и мечется из угла в угол, словно загнанный в клетку дикий зверь. Я пробую приблизиться и усмирить его, но с тем же успехом могла бы успокаивать разгневанную толпу демонстрантов на площади восстания.

— Когда понял, что ты сбежала, первой мыслью было отыскать и наподдать по мягкому месту. Потом успокоился, подумал, что тебе нужно время, чтобы понять, какую чушь ты выдумала…

— Андрей, я…

— Ждал, когда ты вернёшься после первой сессии на каникулы, как идиот, ей богу. Торчал под твоими дверьми, словно пацан какой, а ты!

А я так и не вернулась. Я боялась встречи. Боялась, что прощу, едва вновь увижу.

— А потом было самое забавное. Лет через сколько-то случайно на улице встретил твою сестру, она мне фото твоё показала. Свадебное в обнимку с мужем. Во красота-то.

Поток слов иссякает. Андрей хватает с полки радионяню и выходит, а я в полном раздрае остаюсь сидеть на полу гардеробной, не в силах найти объяснение всему произошедшему. Виной тому отсутствие сна и эти пучки оголённых проводов под высоким напряжением, которые именуются эмоциями. Мы просто разучились рационально мыслить.

Пытаюсь собрать себя воедино и иду на поиски Смолягина. Он на кухне, перешучивается с сыном и гремит дверцами шкафов.

— Так, приятель, чем мы тебя сегодня накормим? Может, супергеройской кашей?

— Не хацю!

Папа отыскивает что-то в навесном буфете, а мальчишка в пижамке с мультгероем в виде трактора синего цвета с растопыренными глазами-фарами деловито повторяет каждое его действие, но уже с тумбами на полу.

Открывает дверцу, изучает содержимое, закрывает.

— Тогда омлет. Будешь омлет, Андреич?

— Няку давай, хацю няку!

— Няку будешь после завтрака. А давай забацаем гречу с молоком! Обожаю гречу!

— Дявай, — соглашается мальчонка и копирует папкин жест, поглаживает свой круглый животик, будто тоже любит гречку.

Андрей ловко берется за дело. Насыпает крупу в кастрюлю, промывает под краном, сливает воду, вновь повторяет, затем ставит на плиту и исчезает за дверцей холодильника.

Меня словно заворожило это действо. Наблюдаю, как Смолягин хлопочет на кухне, и просто оторваться не могу от созерцания идиллической картины. Ему очень идёт отцовство.

Тенью подкрадываюсь к нему из-за спины, вытягиваюсь на цыпочках, кладу подбородок на плечо, обнимаю за талию.

— Объявляю перемирие, — шепчу на ухо и остаюсь смотреть за тем, как моет под струёй воды голубику. Набирает полную кружку горячей воды и опускает в неё стаканчик детского йогурта.

Андрей выворачивается из кольца моих рук, подталкивает меня к раковине, а сам наваливается сзади.

— Перемирие принято, — кусает меня за шею.

И утро, а следом и обед проходят своим чередом в относительном спокойствии. Мы вместе готовим завтрак, уплетаем его с аппетитом, играем в самой комфортабельной комнате этого дома — детской, ремонт в которой не оставляет сомнений — Андрей просто восхитительный отец. Мебель, игрушки, одежда: ребёнок ни в чем не знает отказа.

Я могла бы наблюдать за этой парочкой часами и даже неделями, но едва оказываюсь в кресле-мешке, а тело принимает расслабленную позу, как тут же проваливаюсь в сон. Спустя секунду меня будят.

Смолягин прикладывает палец к губам, цыкает и безмолвно тянет меня куда-то по коридору. Божечки, когда он, наконец, угомонится? На спящий ум никакие проблемы не решаются, а наша так и вовсе…

Вижу перед лицом подушку и валюсь в неё с блаженной улыбкой. Андрей устраивается рядом, прижимает меня к своему боку, заводит будильник на телефоне на четыре часа дня и говорит что-то. Понимаю только несколько слов: "поедем к Ксюхе" и "есть, о чем поболтать".

— Как скажешь, любимый, — вроде бы отвечаю ему и проваливаюсь в тревожный сон, в котором танцует женщина из "Бриллиантовой руки" и всё время твердит одну и ту же фразу: "Не виноватая я".

Пробуждение оказывается малоприятным. Вначале меня покидает ощущение размеренного тепла, потом в голову вонзается противный лязгающий звук, сменяющийся пиликаньем, а потом кто-то додумывается протереть моё лицо мокрой тряпкой с запахом мясного рагу. Шершавая ткань елозит по щекам, и всё это сопровождается отвратительными чавкающими звуками.

— Драг, фу! А ну брысь, кому говорят! — командует Андрей, и я с ужасом распахиваю глаза и вижу, как от постели, поджав уши и хвост, отходит лохматое страшилище величиной с пони.

Так значит, меня не протирали, а облизывали. Фу-у-у, мерзость какая.

Вскакиваю на ноги и смотрю вслед шерстяной псине черно-коричневого окраса. Питомец проходит мимо хозяина, ткнув того носом в коленку и дальше мчится по коридору какими-то беличьими прыжками, распушив хвост.

— Скажи мне, что это не одомашненный медведь, — потягиваясь с вытянутыми вверх руками, прошу я.

— Нет, всего лишь крошечный ньюфаундленд. Ему восемь месяцев и он весит примерно, как ты.

Андрей стоит в дверях спальни, скрестив руки на груди, и очень пристально меня изучает.

— Взял эту зверюгу Андрюхе вместо плюшевой игрушки, — поясняет и продолжает буравить меня взглядом, а я стою, неловко переступая с ноги на ногу, и подыскиваю, что сказать. Но в голову ничего не идёт.

Мы вроде и прояснили что-то, только картинка прошлого всё ещё напоминает пазл из тысячи деталей, который собрали лишь наполовину. Остальные куски валяются рядом, и это такая мешанина одинаковых деталей, что задача представляется почти невыполнимой.

— Где у тебя ванная? — спрашиваю и несмело подхожу.

— Справа по коридору вторая дверь, — объясняет и не думает посторониться, когда прохожу мимо, бочком протискиваюсь между ним и дверью. — Как умоешься, собирайся и поехали. По дороге расскажу, куда и зачем.

И расходимся в разные стороны, чтобы вновь встретиться через четверть часа на кухне. Я при полном параде: мятая футболка, найденные где-то в пыльном углу джинсы, гнездо волос на голове, которое никак не прочесать, и пугающе алый засос на шее от яремной впадины до самого плеча. Пока так и эдак вертелась перед зеркалом в ванной, насчитала несколько ссадин и штук пять синяков на разных частях тела. Словом, сегодня я в образе гулящей тетки. Да чего уж там!

Андрей, напротив, эталон стиля. На нем простые черные брюки, начищенные до кристального блеска кроссовки и трикотажный джемпер, так красиво обтягивающий рельефную грудь, что мне невольно хочется к ней прижаться. Его не портит даже небрежная щетина, которую так приятно было ощущать ночью на своей груди.

Драга выдворяют из дома. Кстати, полная кличка собаки Дорогон, я специально спросила. Да-да, так звали одного из трёх драконов Дейенерис Таргариен, и это был мой второй вопрос. Не удивительно, что нам обоим, заядлым киноманам, нравится один из самых шикарных сериалов последнего десятилетия. Надо будет обсудить на досуге.

Маленький Андрюша, разодетый по последней ребячьей моде в кофточку с тату-рукавами и цветастые джоггеры, сам несёт рюкзачок с игрушками до машины. Его папа галантно распахивает передо мной дверцу автомобиля, на что улыбаюсь, и мимоходом подмечает вкрадчиво: