Он поднял на меня взгляд.

— Это меняет многое.

— Нет, — ответила я. — Это просто подтверждает то, что было и раньше. Меняет многое только для вас.

Он сложил письмо очень аккуратно.

Слишком аккуратно.

— Почему вы не показали это раньше?

Я даже рассмеялась.

— Серьезно? Вы хотите спросить женщину, которую годами убеждали, что у нее слабые нервы, почему она не прибежала с обрывками своих подозрений к мужу, который даже за обедом смотрел сквозь нее?

Он выдержал удар.

Но снова промолчал.

Хорошо.

Пусть молчит.

Иногда это полезнее оправданий.

— Я не показывала ничего раньше, — сказала уже тише, — потому что Эвелина слишком долго боялась оказаться смешной. Больной. Неудобной. Или просто никому не нужной со своими страхами. А я очнулась в ее теле всего несколько дней назад, и у меня, знаете ли, была чуть более насыщенная программа, чем немедленно разбираться, насколько запущен ваш дом.

На последних словах я осеклась.

Слишком прямо.

Слишком близко к истине.

Арден замер.

— Очнулась? — переспросил он.

Черт.

Я медленно вдохнула.

— После обморока. Так говорят. Не цепляйтесь к словам.

Он еще секунду смотрел на меня, будто пытаясь понять, что именно услышал и почему это прозвучало странно. Но потом все же отпустил.

Пока.

— Хорошо, — сказал он.

— Очень на это надеюсь.

Составить узор

Следующий час мы не спорили.

Почти.

Мы раскладывали факты.

Как люди, которым очень не хочется признавать, что они теперь вынуждены работать вместе.

Шаг за шагом узор становился четче.

Осень — попытка вскрытия хранилища.

После этого — перевозка части артефактов ближе к северной галерее.

Параллельно — ограничения на архив.

В это же время у Эвелины усиливаются приступы.

Учащаются настои.

Ей не дают приближаться к определенным местам.

Лекарь начинает бывать в покоях чаще.

Леди Эстель все чаще “заботится” о ее режиме.

А теперь, когда я проснулась и перестала быть тихой, мне подбрасывают контурный контейнер.

— То есть или кто-то искал что-то именно в ваших покоях, — сказал Арден, глядя на разложенные бумаги, — или кто-то хотел создать видимость, что искали вы.

— Второе вероятнее, — ответила я. — Если бы я действительно была замешана в краже или попытке вскрытия, меня бы не делали годами слабой и полуслепой. Меня бы либо использовали точнее, либо убрали иначе.

Он поднял на меня взгляд.

— Вы говорите об этом удивительно спокойно.

— Я просто больше не хочу позволять ужасу быть единственным языком, на котором со мной разговаривает реальность.

Он ничего не сказал.

Но в его лице мелькнуло что-то очень короткое. Почти уважение. Почти сожаление. Почти… слишком поздно.

— Тогда есть еще один вариант, — произнес он наконец. — Кто-то думал, что вы начали вспоминать или чувствовать больше, чем должны, и решил спровоцировать вас. Проверить.

Я кивнула.

— Да. И если бы я открыла шкатулку одна, то снова потеряла бы сознание. Все решили бы, что жена Ардена нестабильна, опасна для себя и дома. Ее можно отстранить от приема, ограничить передвижение, усилить “лечение”.

— А затем?

Я посмотрела на бумаги.

— А затем, возможно, убрать окончательно. Но красиво. Так, чтобы в истории осталось: бедная Эвелина была слишком слаба для этого мира.

В комнате повисла тишина.

Тяжелая, как зимний сумрак за окнами.

Арден медленно сжал пальцы на спинке кресла.

— Этого не будет.

Я перевела на него взгляд.

— Неужели?

— Не будет, — повторил он уже жестче. — Пока я жив.

Слова были сильные.

Даже красивые.

Но я не позволила себе растаять от них ни на миг.

— Тогда начните с простого, милорд, — сказала я. — Перестаньте считать, что одного вашего намерения достаточно.

Он чуть сощурился.

— Что вы хотите конкретно?

— Охрану у моих дверей, которую назначаете вы, а не леди Эстель. Полный запрет на доступ лекаря в мои покои. Проверку всего, что сюда приносят. Возврат моих ключей только мне и Мире. И официальное подтверждение, что на приеме я стою на своем месте рядом с вами. Без “заботы” и перераспределения ролей.

Он слушал молча.

— И еще, — добавила я. — Я хочу знать, кого вы назначите проверять собственную мать.

Вот это уже был настоящий удар.

Он медленно выпрямился.

— Вы не оставляете мне легких разговоров.

— Я вообще подозреваю, что легкие разговоры в этом доме давно были частью проблемы.

Несколько секунд он стоял неподвижно.

Потом ответил:

— Мать я пока не трону открыто.

— Почему?

— Потому что если она действительно замешана не одна, ранний удар заставит остальных спрятаться. Мне нужны связи, не только виновник.

Разумно.

Раздражающе разумно.

— Значит, вы будете наблюдать.

— Нет. Я буду раскручивать узел. Тихо.

— А меня опять попросят потерпеть?

Он посмотрел на меня прямо.

— Нет. Вас попросят выжить.

Я отвела взгляд первой.

Потому что в этих словах было слишком мало нежности, чтобы ими обольщаться, и слишком много правды, чтобы отмахнуться.

След за дверью