— Да.

— От человека, который заметил, что возле моих дверей слишком часто крутятся те, кому там нечего делать.

Он перевел взгляд с листа на меня.

— Вольф.

Не вопрос. Утверждение.

— Да.

Арден коротко кивнул, будто складывая еще один кусок мозаики.

— Логично.

— Вы удивительно спокойно это восприняли.

— Потому что он редко приносит неподтвержденную чушь.

Вот и еще один интересный штрих. Значит, между ними есть уважение. Или, по крайней мере, профессиональное признание.

— Тогда, может быть, вы наконец перестанете делать вид, что все вокруг меня — просто совпадения? — спросила я.

— Уже перестал.

И снова это короткое, прямое признание.

Очень непривычное.

Очень опасное.

Потому что именно на таких моментах женщине проще всего начать путать позднее прозрение с искуплением.

Я не собиралась.

— Хорошо, — сказала я. — Тогда говорим прямо. Меня, скорее всего, не просто глушили настоями. Кто-то в доме давно понял или подозревал, что мой дар — не пустая легенда. И этот кто-то последовательно делал все, чтобы я считалась слабой, неуравновешенной и безопасной.

— Да.

— И сегодня этот кто-то решил перейти к новой стадии — подложить мне предмет из закрытой зоны.

— Да.

— И вы подозреваете свою мать?

Он замолчал.

Надолго.

Вот он — настоящий вопрос. Не лекарь. Не слуги. Не тени в коридорах.

Мать.

Женщина, которую он всю жизнь видел вторым столпом дома.

Я наблюдала за ним внимательно.

Он не вспыхнул. Не оборвал. Не сказал: “Вы забываетесь”. Не потребовал уважения к имени леди Эстель.

Просто очень долго не отвечал.

— Я подозреваю, — сказал он наконец, — что моя мать знала больше, чем должна была знать. И слишком часто оказывалась в центре решений, касавшихся вас.

Честно.

Но все еще осторожно.

Не предательство матери.

Не защита меня.

Пока только трещина.

— А лекарь? — спросила я.

— Его я допрошу лично.

— Он успеет подготовиться.

— Уже нет.

Я посмотрела на него внимательнее.

— Почему?

— Потому что с того момента, как Таллен унес шкатулку, все, кто связан с закрытыми зонами дома, не выйдут отсюда без моего ведома.

Я медленно отставила стакан.

Вот оно.

Хозяин дома действительно начал двигаться.

Поздно?

Да.

Недостаточно?

Пока — да.

Но уже не вслепую.

Старые следы

— Мне нужны бумаги, — сказала я.

— Какие?

— Все, что касается моего лечения. Настои, назначения, визиты лекаря, записи о приступах, любые распоряжения по моим покоям за последний год.

Арден чуть нахмурился.

— Вы думаете, все это велось так аккуратно?

— В таких домах всегда ведут все аккуратно. Особенно когда хотят потом красиво объяснить, почему женщина “сама была нестабильна”.

Он едва заметно дернул углом рта. Не улыбка. Скорее мрачное признание, что я снова попала в точку.

— Хорошо. Вы получите копии.

— Не копии, — сказала я. — Оригиналы.

— Почему?

— Потому что я уже начинаю подозревать, что в этом доме исправляют не только поведение женщин.

Он посмотрел на меня очень долго.

Потом медленно кивнул.

— Оригиналы.

— И еще одно, — добавила я. — Мне нужны списки всех, кто имел доступ к северной галерее и закрытой части архива.

— Это уже сложнее.

— Прекрасно. Значит, это действительно важно.

— Эвелина.

— Что?

— Вы хотите слишком много сразу.

Я выпрямилась в кресле.

— Нет. Я хочу наконец хотя бы часть того, что мне было положено знать с самого начала.

Он ничего не ответил.

Только отвернулся и подошел к камину.

Я наблюдала за ним молча.

Арден двигался сдержанно, как всегда. Но теперь, когда я знала чуть больше, мне стало легче видеть другое: в нем не было привычки к хаосу. Он не просто любил контроль — он строил себя на нем. И потому происходящее било по нему почти физически. Дом, который должен был слушаться, оказался полон слепых зон. Жена, которую он считал слабой и предсказуемой, оказалась центром заговора. Мать, которой он, вероятно, доверял слишком многое, теперь стояла в списке подозреваемых.

Он не мог этого не чувствовать.

И именно поэтому был так опасен сейчас.

Не для меня — пока нет.

Для всех, кто окажется первым под рукой.

Письма и ложь

— Есть еще кое-что, — сказала я.

Он обернулся.

— Что?

Я подошла к столу, открыла записную книжку Эвелины, достала неотправленное письмо и положила перед ним.

— Прочтите.

Он взял лист. Пробежал глазами. Потом еще раз. Медленнее.

На фразе “Если мне не кажется — значит, меня гасят” его лицо не изменилось. Но я уже достаточно присмотрелась к нему, чтобы заметить, как на скулах напряглись мышцы.

— Где вы это нашли?

— В запертом ящике, который, по счастью, в этот раз не успели очистить.