Я подошла ближе.

— Передайте, что я не отказываюсь, — сказала очень ровно. — Передайте, что я требую уважения к порядку в собственных покоях. Завтра. После полудня. Тогда швея придет снова. Одна. Без сопровождения. И тогда мы спокойно снимем мерки.

Швея быстро закивала, почти с облегчением.

А старшая горничная стояла еще секунду, будто пыталась решить, стоит ли спорить. Потом все же коротко поклонилась.

— Как пожелаете, миледи.

— Именно, — ответила я.

Когда дверь за ними закрылась, Мира медленно повернулась ко мне.

— Вы сейчас выгнали не швею, госпожа.

— Я заметила.

— Вы выгнали влияние леди Эстель из своих покоев.

— Да. И думаю, оно скоро постучит снова, только уже не в виде ткани и булавок.

Обед, которого я не ждала

Я не ошиблась.

Ближе к вечеру пришло приглашение на обед в малой гостиной — “по просьбе леди Эстель”. Формулировка была безупречно вежливой. Настолько вежливой, что любой нормальный человек сразу понял бы: это не просьба.

Я тоже поняла.

— Не ходите, — тихо сказала Мира, когда лакей ушел.

— Почему?

— Потому что она будет вас давить.

— Она и так будет.

— Но хотя бы не в лицо.

Я усмехнулась.

— Прости, Мира, но у меня уже аллергия на людей, которые предпочитают давить красиво и на расстоянии.

Я пошла.

Малая гостиная оказалась комнатой, где уют служил не теплу, а тактике. Здесь все было мягче, ниже, тише, чем в парадных залах. Светлые стены, небольшой камин, диваны, чайный столик, кресла, цветы в вазах, мягкие ковры. Такое пространство хорошо подходит для неприятных разговоров, которые нужно провести так, чтобы они выглядели как семейная забота.

Леди Эстель сидела у окна с чашкой чая.

Одна.

И это настораживало сильнее, чем присутствие свидетелей.

— Эвелина, — произнесла она, как только я вошла. — Присаживайтесь.

Я села напротив.

— Вы хотели меня видеть.

— Хотела поговорить. Спокойно. Без лишних ушей и утренних сцен.

— Утром ушей было достаточно, — ответила я. — Правда, никто не спешил назвать сценой присутствие любовницы за семейным столом.

Она поставила чашку.

— Вы слишком зациклены на этой девушке.

— А вы слишком спокойны для женщины, чей сын унижает жену открыто.

Леди Эстель чуть склонила голову.

— Полагаю, вам кажется, что вы внезапно обрели силу.

— Нет. Мне кажется, что я слишком долго жила без нее.

— Это опасная иллюзия.

— Для кого?

Она впервые позволила себе очень слабую, очень холодную улыбку.

— Для женщины, которая забывает, насколько хрупко ее положение.

Вот оно.

Не удар. Напоминание.

Ты зависима.

Ты в моем доме.

Ты ничего не решаешь.

Я спокойно выдержала ее взгляд.

— Мое положение стало хрупким не сегодня.

— Нет, Эвелина. Ваше положение всегда было определено ясно. Вам следовало принять это с достоинством, а не метаться между обидами и капризами.

— Капризами? — переспросила я. — Вы так называете унижение в браке?

— Я называю так отказ понимать, как устроен мир.

Я откинулась на спинку кресла.

— Просветите меня.

Ее взгляд чуть потяжелел, но голос остался ровным.

— Мужчины вашего круга не принадлежат женам полностью. Браки такого уровня — это союз домов, обязанностей, положения, будущего. Умная жена не цепляется за то, чего все равно не получит в той форме, о которой мечтают девочки. Умная жена умеет сохранить лицо, покой и влияние, даже если рядом появляются другие женщины.

Я смотрела на нее и почти восхищалась.

Насколько же талантливо некоторые люди умеют упаковывать женское унижение в слова “мудрость” и “зрелость”.

— То есть, по-вашему, я должна была тихо принять любовницу?

— Вы должны были принять реальность, — отрезала она. — И сделать так, чтобы она не разрушала ваш статус.

— А мой статус не разрушается, когда за семейным столом сидит другая?

— Ваш статус разрушается, когда вы ведете себя так, будто не способны контролировать себя.

Вот так.

Всегда один и тот же фокус.

Не важна причина боли. Важно, насколько прилично ты ее переносишь.

Я наклонилась вперед.

— А вы никогда не думали, леди Эстель, что в этом доме все слишком заняты контролем женщины и слишком мало — контролем мужчины, который создает саму проблему?

Она побледнела почти незаметно. Но я увидела.

Попала.

— Следите за языком, — сказала она тише.

— А вы — за смыслом того, что называете порядком.

Несколько секунд она молчала.

Потом заговорила уже совсем иначе. Без кружев. Без тонкой материнской дипломатии.

— Я скажу вам прямо, Эвелина. Вы слишком внезапно изменились. И это вызывает у меня большие вопросы.

Я внутренне подобралась.

— Например?

— Например, чем вызвано ваше сегодняшнее поведение. Болезнь? Чужое влияние? Истерический срыв? Или вы решили, что если начнете кусаться, это заставит моего сына посмотреть на вас иначе?

Надо же.

Не “вам больно?”. Не “что с вами происходит?”. Только подозрение и презрение.

— А если я просто перестала терпеть? — спросила я.

— Тогда вы выбрали неудачный момент.