— Да я… была у подруги, — отвечаю я, стараясь говорить ровно, но голос дрожит. — Только что вышла, решила немного пройтись перед тем, как ехать домой.

— Понятно, — кивает он, но видно, что не верит. — Слушай, я тут утром с Андреем виделся, он просил срочно сегодня завести документы. Давай я тебе их отдам, сегодня сам не успеваю. Передашь?

Он уже открывает дверь своей машины, достаёт тонкую синюю папку и протягивает мне. Я замираю в замешательстве. Где он мог видеть Андрея? Какие документы мне передавать?

— Стой, подожди, — прерываю я его. — Где ты видел Андрея?

— Полчаса назад буквально. Он с сыном гулял, потом я в офис заскочил за документами, хотел… — Воронцов замолкает, наконец заметив ужас недопонимания на моём лице.

— Блять, — матерится, взъерошивает волосы ладонью. — Кать, ты не знала?

В этот момент мир будто останавливается. Воздух вокруг сгущается, становится тяжёлым, почти осязаемым. Сын? У Андрея есть сын? Мысли мечутся, сталкиваются, не давая сосредоточиться. В груди что-то сжимается — так сильно, что становится трудно дышать.

— Что ты такое говоришь, Воронцов? Если ты это специально… — я не договариваю. — Если это какая-то твоя новая тактика, то…

— Кать, я не знал, что ты не знаешь. Об этом уже больше месяца как все треплются. Я думал, ты в курсе, — торопливо объясняет он.

Внутри меня будто что-то рвётся. Шок накрывает волной — ледяной, удушающей. Сын. У моего мужа есть сын, а я об этом не знала. В голове мелькают обрывки воспоминаний: редкие отлучки Андрея, его поздние возвращения, короткие разговоры по телефону в другой комнате. А я списывала всё на работу, на стресс, на его усталость. И даже не подозревала, что за этим может скрываться что-то большее.

К горлу подступает ком. Глаза щиплет от слёз, которые я изо всех сил сдерживаю. Руки начинают дрожать, пальцы непроизвольно сжимаются и разжимаются. В висках стучит: «Почему он мне не сказал? Почему скрывал? Сколько ещё тайн у него есть? Чего я ещё не знаю? У него имеется вторая семья?»

Меня охватывает злость — горячая, обжигающая. Но тут же её сменяет острая боль предательства. Я чувствую себя обманутой, использованной, выброшенной на обочину собственной жизни. Как будто я — лишь декорация, фон для его настоящей, скрытой от меня жизни.

А следом приходит стыд. Я только что изменила мужу, а теперь узнаю, что он всё это время скрывал от меня ребёнка. Чувство вины накатывает с новой силой, смешиваясь с обидой и растерянностью. Я словно стою на краю пропасти, и земля уходит из-под ног.

— Этого не может быть, — шепчу я, но уже понимаю: это правда. Голос звучит глухо, будто издалека.

Быстрым шагом я удаляюсь, уже не слыша, что ещё говорит Воронцов. Ноги сами несут меня прочь, прочь от этого места, от этих слов, от реальности, которая только что ударила меня наотмашь. В ушах шумит, перед глазами — картинка: Андрей с каким-то мальчиком, которого я никогда не видела. Сын. У моего мужа есть сын, а я об этом не знала.

Холод больше не чувствуется. Внутри всё горит, а где-то глубоко — пустота. Я иду, не разбирая дороги, пока двор не остаётся позади. Только тогда останавливаюсь, хватаюсь за столб, чтобы не упасть, и делаю глубокий вдох. Морозный воздух обжигает лёгкие, но не может остудить тот пожар, что разгорается внутри.

Всё, что я считала своей жизнью, оказывается ложью. Но я не снимаю с себя вины за то, что изменила сегодня с Владом. Странная мысль бьётся в голове: если бы я этого не сделала, а узнала обо всём до — мне было бы в разы больнее.

Я не помню, как ловлю такси, как доезжаю до дома. До дома? Даже звучит смешно. Это ведь, получается, место, которое никогда не было моим домом. Всё это враньё. Всё построено на лжи — здесь нет ничего стоящего.

Когда у Андрея пошли хорошо дела, он сказал, что купил землю в хорошем коттеджном посёлке. Я, можно сказать, от самого фундамента до каждой мелочи всё выбирала сама. Работала с архитектором над проектом: продумывала планировку, согласовывала материалы, контролировала каждый этап строительства. Сама выбирала дизайн — вплоть до мелочей, которые другим могли показаться незначительными.

Вспоминаю эту дурацкую винтовую лестницу на второй этаж — с ней было столько сложностей! Никто не мог сделать именно так, как я задумала, пришлось искать мастеров, убеждать, переделывать чертежи… Я вложила в этот дом душу и сердце. И всё это время я вкладывалась в ложь. В ложь, на которой строилась вся моя жизнь.

А главное — он ведь даже не собирался мне говорить… Неужели он думал, что я не узнаю? Не хватило духу?

Открываю дверь ключом — дом встречает меня тишиной. Раз он не в командировках, значит, живёт на две семьи? Всё это время — от меня к ним, от них ко мне?

С психом швыряю сумку на банкетку в прихожей. Не снимая обуви и пальто, прохожу в дом. Поднимаюсь по той самой винтовой лестнице — за которой столько воспоминаний. Ложных воспоминаний.

Прохожу в кабинет Андрея. Никогда не копалась в его вещах — всегда доверяла. Что это было? Слепая вера? Наивность? У меня ведь даже в мыслях никогда не появилось бы такого. Я бы никогда не подумала…

Но сейчас в голове укладывается полочка за полочкой. Было много подозрений, от которых я отмахивалась. Одно из них — в этой комнате. Однажды я уже видела свидетельство о рождении нового образца. Когда я зашла, муж скоропостижно убрал его в стол. Я тогда не зациклилась на этом. Да, у нас последнее время были натянутые отношения, но я думала что угодно — только не то, что мой муж мне изменяет. И изменяет до такой степени, что у него есть другая семья. Ребёнок… Ребёнок, которого у нас так и не случилось. Он был ему просто не нужен — зачем?

Горько усмехаюсь: если у него уже есть ребёнок, зачем ему ещё один?

Прохожу в кабинет, захожу за стол, опускаюсь в кресло. Начинаю переворачивать всё, что есть: открываю ящики, перебираю бумажки — договоры, счета‑фактуры. Ничего такого, что бросилось бы в глаза. «Для чего ты это делаешь?» — спрашиваю себя. «Хочу убедиться, хочу наглядно увидеть доказательство его лжи».

Кабинет Андрея спроектирован так, что в стене встроен сейф. Я не знаю его пароля. Набираю наугад несколько комбинаций: его день рождения — слишком банально. День рождения свекрови, свёкра… Трясущимися руками пытаюсь набрать сегодняшнюю дату, совпадающую с датой моего рождения. Только сейчас эта мысль пробежала в голове. Какой отличный подарок я получила в свой день рождения! Ещё с утра я была самой счастливой, а сейчас понимаю, что почти десяток лет моей жизни был сплошной ложью.

Быстро набираю комбинацию. Руки трясутся — вместо восьмёрки набираю семь? Или мне показалось? Но происходит щелчок — сейф открывается.

Перебираю содержимое: несколько договоров, деньги, какие‑то расписки, визитки партнёров, папка с финансовыми отчётами. Ничего важного. И тут меня осеняет: папка, которую мне передал Илья! Как я могла не догадаться? Куда я её дела? Кажется, кинула вместе с сумкой в прихожей.

Оставляю всё как есть, спускаюсь вниз. Нахожу сумку — рядом с ней лежит папка. Я уже чувствую, что не увижу там ничего хорошего.

Прохожу на кухню, наливаю бокал воды — но он не успокаивает. Сажусь за стойку, открываю папку.

Внутри документы: копия паспорта на Вершинскую Еву Владимировну. Достаю фото — красивая блондинка с голубыми глазами, аккуратные черты лица, лёгкая улыбка. На мгновение мир сужается до этой фотографии. В груди что‑то обрывается, дыхание перехватывает. Я разглядываю её лицо — и в голове мелькает тысяча вопросов. Как долго? Где они встречаются? Он проводит с ней выходные? Праздники? Рассказывает ей то, что никогда не говорил мне?

Чувствую, как внутри всё сжимается от острой, колючей боли — не столько из‑за неё, сколько из‑за осознания, что мой муж годами жил двойной жизнью. Рядом с ней он, может, был тем, кем со мной никогда не был: открытым, нежным, настоящим. А я… Зачем ему тогда нужна была я? Пальцы невольно сжимают фотографию, но я заставляю себя отпустить — не хочу оставить ни следа, ни помятости. Это не моя история, не моя жизнь. Это чья‑то другая реальность, в которой мне нет места.