— Не льсти себе. Тебе не нужны мои слова как подтверждение, — констатирую я. — В доказательство того, как ты влияешь на окружающих женщин, достаточно того, как администратор Юлечка — как было указано на её бейджике — строила тебе глазки, несмотря на то что ты был не один.

Он усмехается, приподнимает бровь. Этим жестом он даёт понять: в моём присутствии он смотрит только на меня. Хватает и этого доказательства — как и той сцены у бассейна, когда все взгляды были прикованы к молодой девичьей фигуре, а он даже бровью не повёл в её сторону.

Приятно. Очень приятно. Это определённо повышает мою самооценку — ту, что давно пала. Под его взглядом я снова чувствую себя значимой, желанной. Это льстит.

К нам подходит официант, мы заказываем пасту и салат. Пока ждём еду, разговор течёт сам собой.

— Знаешь, я всё думаю… Почему ты выбрала его? — спрашивает он неторопливо, играя с салфеткой.

Его вопрос заставляет меня на секунду замереть. Почему? Действительно, почему?

— Потому что он — полная противоположность тебе. Стабильность, предсказуемость. Мне казалось, это то, что нужно для семьи, — отвечаю я с лёгкой усмешкой.

Он кивает, но в глазах — сомнение.

— А теперь? — настаивает он.

Теперь? Теперь я сама не знаю, что думаю. Всё смешалось в какой‑то странный клубок противоречий.

— Теперь я понимаю, что стабильность — не всегда синоним счастья. Иногда она превращается в рутину, — медленно произношу я.

Он склоняется ближе, голос становится тише:

— Значит, ты готова к переменам?

Переменам? К чему именно? Я не уверена, что готова озвучить свои мысли вслух.

— Я не знаю. Всё слишком сложно, — признаюсь я.

Он смотрит твёрдо, почти гипнотизирует взглядом:

— Сложность — это иллюзия. Главное — желание. А оно у тебя есть. Я вижу.

Действительно ли он видит? Или просто убеждает себя?

— Ты слишком уверен в себе, — улыбаюсь я, но в голосе — осторожность.

Он смеётся, откинувшись на спинку дивана:

— Это не самоуверенность. Это — знание. Я знаю, чего хочу. И знаю, что ты хочешь того же.

Хочу ли я? Где‑то глубоко внутри — да. Но страх сковывает, не даёт произнести это вслух.

— Может, и хочу. Но страх… — начинаю я, но не успеваю закончить.

Он поднимает руку, останавливая меня:

— Страх — это нормально. Но он не должен управлять тобой. Ты сильнее, чем думаешь.

Мы замолкаем на мгновение. Между нами — напряжение, ощутимое, как электрический разряд.

Официант приносит еду. Мы начинаем есть, но разговор не прекращается. Он рассказывает о планах на клинику, о том, как видит моё место в ней. Я слушаю, и где‑то глубоко внутри понимаю: это — шанс. Шанс начать заново.

Внезапно он смотрит прямо в глаза:

— Я хочу, чтобы ты была рядом. Не только в клинике, Кать. Везде.

Сердце бьётся чаще. Что сказать? Как ответить?

— … — я пытаюсь подобрать слова, но он останавливает меня.

Поднимает руку:

— Подумай. Не торопись с ответом. Но знай: я жду.

Он улыбается. Я смотрю на него — в его улыбке читается тепло и решимость, в глазах мерцает невысказанный вызов. И вдруг осознаю: мне хочется нырнуть в этот омут с головой — вопреки здравому смыслу, вопреки всем внутренним запретам.

Сердце бьётся чаще, мысли путаются. Как легко было бы просто поддаться течению… Закрыть глаза и позволить себе утонуть в этом чувстве, которое давно забыто, но вдруг вспыхнуло с новой силой.

Но где‑то на задворках сознания звучит тревожный звоночек: нельзя. Нельзя позволить себе эту слабость. У меня есть обязательства, есть жизнь, которую я выстраивала годами.

Он ждёт моего ответа — не торопит, но в его взгляде читается настойчивое «решайся». Воздух между нами будто сгущается, наполняется невысказанными обещаниями и опасностями, которые таит в себе любой необдуманный шаг.

Что будет, если я скажу «да»? Что, если позволю себе эту безумную мечту стать реальностью?

В голове вихрь противоречий: с одной стороны — страх потерять всё, что выстроила, с другой — жгучее желание испытать то, что давно считала утраченным навсегда. Желание чувствовать, жить, быть желанной…

Я медленно поднимаю глаза, встречая его взгляд. В этот момент понимаю: даже если я откажусь, даже если сделаю шаг назад — что‑то уже необратимо изменилось. Что‑то внутри меня пробудилось, и больше нельзя притворяться, будто ничего не происходит.

И впервые за долгое время я не боюсь этого пробуждения. Не боюсь той силы, что поднимается из глубины души, требуя быть услышанной.

«Выбор — это не момент. Это каждый день, каждый взгляд, каждое „да“ или „нет“, которое ты произносишь молча».

— А ты ведь был женат, как там её? Мариночка, вроде. Красивая была девушка. Да и, насколько помню, именно с ней ты улетел за границу, — произношу я, выдерживая его взгляд. В голосе — лёгкая небрежность, будто вопрос сорвался случайно. Но внутри — напряжённое ожидание.

Влад замирает на долю секунды. В глазах — мимолетное удивление, словно он не ожидал, что я знаю об этом эпизоде его жизни. Потом неторопливо поднимает бокал с апельсиновым соком, делает глоток, слегка откашливается. Откидывается на спинку стула, скрещивает руки на груди. Его поза — расслабленная, но в глазах читается настороженность.

— Был, — отвечает коротко, почти безэмоционально.

Я не отступаю. Провожу пальцем по краю тарелки, будто изучаю узор, но взгляд не отрываю от его лица.

— Почему развёлся? — спрашиваю прямо. — Только давай без этих банальных фраз: «не сошлись характерами».

Он усмехается. Уголок рта приподнимается, но глаза остаются серьёзными. Берёт салфетку, неспешно складывает её пополам, потом ещё раз. Этот жест — будто пауза, чтобы подобрать слова.

— Можно и так сказать. Разные цели, разный взгляд на жизнь, — произносит наконец, глядя мне прямо в глаза. В его тоне нет горечи, лишь холодная констатация факта.

— Ясно, — киваю, но не успокаиваюсь. — Она, кстати, давно замужем?! Живёт во Франции, воспитывает дочь?!

— Да, — коротко подтверждает он. — Всё верно.

Я чуть наклоняю голову, провоцирую:

— Почему решил вернуться в Россию? Неужели в Штатах нет красивых девушек, что тебя потянуло на наших?

Он задерживает взгляд на моём лице, словно взвешивает каждое слово. Потом медленно поднимается, опирается локтями на стол и чуть подаётся вперёд — будто это ему нужно время, чтобы собраться с мыслями.

— Есть, наверное, — произносит неопределённо. На мгновение замирает, потом резко поднимает глаза. — Катя, Катя… Ты что, хочешь, чтобы я сказал, что прилетел ради тебя?

Я едва не давлюсь воздухом. Разве я этого хотела? Или всё-таки… С одной стороны, хочется отшутиться, скрыть за лёгкой иронией волнение. С другой — сердце предательски замирает, выдавая истинные чувства. Напрашиваюсь на комплимент? Или просто ловлю тот хрупкий момент, когда можно позволить себе поверить: я всё ещё способна будоражить чью-то душу, тешить собственное самолюбие?

— Ради тебя, Катя, — добавляет он спокойно, продолжая сверлить меня взглядом.

В этот момент мне кажется, что весь ресторан замер, а звуки приглушились, оставив только его голос и биение моего сердца.

Мы заканчиваем обед. Влад жестом просит счёт, а я, воспользовавшись моментом, отлучаюсь в уборную.

Перед зеркалом останавливаюсь, вглядываюсь в своё отражение. Щёки пылают, глаза блестят непривычно ярко. Включаю холодную воду, набираю в ладони, потом прикладываю прохладные капли к горящим щекам. Глубоко вдыхаю, пытаюсь унять внутреннюю дрожь.

Привожу себя в порядок: поправляю волосы, слегка освежаю помаду. Ещё раз смотрю в зеркало — внешне всё в порядке. Только в глубине глаз прячется что-то новое, невысказанное.