Её тон заботливый, но в глазах — лёгкий укор. Я киваю, снимаю пальто, аккуратно ставлю сапоги на полку. Движения механические, будто я играю роль, которую давно выучила наизусть.

В гостиной — гул мужских голосов. Андрей, Влад и свёкор сидят в креслах, приглушённо ведут беседу. Когда я появляюсь в дверях, все замолкают. Андрей недовольно хмурится, Влад… Его взгляд — острый, изучающий. Он будто пытается прочесть что‑то в моём лице, но я отворачиваюсь.

Первым делом направляюсь в уборную. Умываюсь холодной водой, а потом и вовсе решаю смыть макияж. Лицо бледное, глаза измученные.

Иду на кухню, чтобы хоть чем‑то занять руки. Свекровь суетится, раскладывая закуски.

— Помоги мне с хлебом, — просит она, протягивая нож.

Я беру буханку, начинаю резать. Движения ровные, но внутри — хаос. Каждый скрип ножа по доске отдаётся в голове, как набат.

— Ты какая‑то тихая, — замечает свекровь, поглядывая на меня. — Всё в порядке?

— Да, — отвечаю, не поднимая глаз.

Она кивает, но я чувствую: она не верит. И мне всё равно.

Ужин тянется мучительно долго. Я сижу напротив Андрея, рядом — Влад. Его присутствие будто электризует воздух: каждый раз, когда я случайно касаюсь его взгляда, по спине пробегает дрожь. Он молчит, но я знаю — он наблюдает.

Андрей рассказывает о работе: о ЧП на объекте, о переговорах с инвесторами, о том, как «всё чуть не пошло прахом, но он спас ситуацию». Его голос звучит гордо, но мне хочется высказаться: «Почему я узнаю об этом только сейчас, за ужином, как посторонний человек?»

Внутри закипает злость. Негромкая, но ядовитая. Я сжимаю вилку так, что костяшки белеют.

Видимо, моё плохое настроение не прошло мимо всех присутствующих. Свекровь расценила его по‑своему — и, словно удар, произносит между делом:

— Вам бы уже стоит о детях подумать, ребята. Время не вечно. К тому же это всегда объединяет супругов, придаёт браку новый смысл.

Молчание. Я чувствую, как кровь отливает от лица. Эта тема — как открытая рана, которую снова и снова посыпают солью.

Когда‑то я мечтала о ребёнке. Планировала, сдавала анализы, верила, что вот‑вот… Но время шло — месяц, полгода, — а ничего не выходило. Когда я попросила Андрея сдать анализы (ведь мои были близки к идеалу), он просто забил. И я сдалась. Снова начала пить противозачаточные — то ли назло, то ли посчитав это знаком.

Сейчас я молчу. Просто опускаю глаза в тарелку. Пусть думают что хотят. Мне нечего сказать.

Но Влад… Он реагирует. Я вижу, как его пальцы сжимают бокал, как напрягается челюсть. Он смотрит на меня, и в его взгляде — не вопрос, а обвинение: «Почему ты молчишь? Почему никак это не комментируешь?»

Мне хочется ответить: «А что я могу сказать? Что я уже всё сказала, но меня не услышали?» Но его это злит, не устраивает. Ведь любое молчание обычно принимают за согласие, а он с этим явно не согласен. А я сейчас слишком раздражена, чтобы пытаться кому‑то угодить.

Наконец, ужин заканчивается. Я помогаю убрать со стола, стараясь не встречаться ни с кем взглядом. Андрей уже в прихожей, надевает пальто.

— Поехали, — бросает он, не глядя на меня.

Я киваю, беру сумку. Влад тоже поднимается, но я избегаю его взгляда. На улице — мороз. Воздух режет лёгкие, но я вдыхаю его жадно, как спасение.

На выходе из дома, когда мы остаёмся одни, Андрей всё же высказывает мне за моё поведение. Он раздражается ещё больше, когда не слышит слов о том, что я признаю свою вину и обещаю исправиться.

— Ты, бл*ть, как всегда! Неужели тяжело хотя бы у родителей вести себя нормально? Я ведь извинился, — повышает голос Андрей.

— Ты так часто просишь прощения, что, кажется, это теряет свою ценность, — отвечаю спокойно.

Андрей психует, разворачивается и идёт к своей машине, на прощание выругавшись. Хлопает дверью, садится в салон, с резким перегазовкой уезжает.

Сажусь в свою машину, завожу двигатель. Медленно выезжаю со двора, но вместо того, чтобы поехать домой, просто еду. Куда‑то. В темноту. В снег. В тишину.

Музыка — мой плейлист «для плохих дней» — заполняет салон. Я прибавляю громкость, будто пытаясь заглушить мысли. Дорога пустынна, только фары выхватывают из тьмы белые вихри снега.

И вдруг — свет сзади. Яркие фары, настойчивые. Машина приближается, мигает, требуя остановиться. Я смотрю в зеркало: внедорожник Влада.

Внутри — смесь страха и раздражения. «Не сейчас, — думаю я. — Не сегодня». И вместо того, чтобы притормозить, я давлю на газ.

Машина рвётся вперёд. Снег летит из‑под колёс, дорога становится скользкой, но я не сбавляю скорость. В зеркале — неумолимый свет фар. Он не отстаёт.

Перебивая музыку в салоне, раздаётся трель телефона. Номер Влада. Я нажимаю «Принять», не отрывая глаз от дороги.

— Какого чёрта ты творишь, Катя? — его голос резкий, почти злой. — Остановись!

Не просьба. Приказ.

Я молчу. Только крепче сжимаю руль.

— Катя! — он повышает голос. — Останови машину. Сейчас же!

Адреналин бьёт в голову. Я резко поворачиваю — машину заносит. Она скользит, разворачивается, но я успеваю выровнять. Останавливаюсь.

Выключаю музыку. Выхожу. Холод обжигает лицо, снег хрустит под ногами. Я стою, тяжело дыша, и жду.

Влад выходит из машины. Он идёт ко мне — быстро, решительно. Его лицо в свете фар — разъярённое, но в глазах что‑то ещё. Страх? За меня?

Я открываю рот, чтобы сказать что‑то резкое, но замираю. Его взгляд — он будто проникает внутрь, срывает все маски.

— Ты с ума сошла? — он подходит вплотную. — Ты хоть понимаешь, что могла разбиться?

Я хочу ответить, но слова застревают в горле. Вместо этого я чувствую, как слёзы — горячие, непрошеные — катятся по щекам.

Я чувствую, как слёзы — горячие, непрошеные — катятся по щекам.

Влад замирает. Его рука медленно поднимается, касается моей щеки. Я вздрагиваю от этого прикосновения — такого неожиданного и в то же время до боли знакомого. Его пальцы чуть дрожат, будто он сам не верит, что позволяет себе эту близость. В этом дрожании — целая буря: и страх, и желание, и неуверенность.

— Катя… — его голос меняется. Теперь он тихий, почти нежный, обволакивающий, как тёплый шёлк. — Что с тобой?

Я отворачиваюсь. Не могу смотреть на него. Взгляд — это уже признание. А я ещё не готова признаться даже себе. В груди — тяжёлый комок, который то сжимается, то распирает рёбра, мешая дышать.

— Всё нормально, — шепчу я, но голос предательски дрожит, выдавая ложь.

Он делает шаг ближе. Его ладонь ложится на моё плечо — тёплая, твёрдая, настоящая. От этого прикосновения по спине пробегает волна, которую я не в силах сдержать. Каждая клеточка вдруг оживает, будто пробуждается от долгого сна.

— Нет, не нормально. Ты бежала. От чего? От меня? От него? От себя?

Я закрываю глаза. Снег падает на ресницы, тает, смешиваясь со слезами. Холодные капли стекают по щекам, но я не чувствую холода — только жжение внутри.

— Я не знаю, — признаюсь я. — Я просто… устала.

Молчание. Он не давит — он ждёт. И в этом ожидании больше понимания, чем во всех словах, которые я слышала за последний год.

— Тогда позволь мне помочь, — говорит он тихо.

Я смеюсь. Смех звучит жалко, надрывно. В нём — вся моя беспомощность, вся горечь, вся накопленная за месяцы тишина.

— Помочь? Как? Ты не можешь исправить то, что сломалось давно.

— А ты пробовала? — он смотрит на меня твёрдо, не отводя взгляда. — Или просто сдалась?

Хочу возразить — и не могу. Потому что он прав. Я сдалась. Давно. Ещё тогда, когда перестала ждать ответов. Когда научилась глотать слёзы и улыбаться «на автопилоте». Когда поняла, что мои «я хочу» никому не интересны.

Влад делает глубокий вдох.

— Слушай, — говорит он. — Я не буду давить. Не буду требовать ответов. Но если ты позволишь, я просто буду рядом.

И тогда он обнимает меня.