— Анна Дмитриевна, выпейте воды, — говорю пожилой женщине с переломом шейки бедра. — Так быстрее восстановитесь. И очень важно сейчас хорошо питаться — организм должен получать силы для выздоровления. Вы ведь знаете, как это важно?

— Катюш, а нечего другого нет? Ну не могу я эту больничную еду, — вздыхает она, глядя на поднос с остывшим супом.

— Анна Дмитриевна, понимаю, что невкусно, но пока нельзя ничего другого. Давайте хотя бы бульон попробуйте, ладно? Это совсем несложно, а польза огромная.

Она кивает, но в глазах — тоска. Понимаю её. Когда тело сковано болью, мир сужается до размеров больничной койки.

В перерыве заглядываю в ординаторскую. На столе — остывший чай и недоеденный бутерброд. Глотаю пару кусочков, не чувствуя вкуса.

Звонит Марта:

— Ну что, в воскресенье в три тебя устроит?

— Да, — отвечаю, стараясь говорить бодро. — Отлично.

— Ты как? — её голос становится тише. — По тебе слышно, что что‑то не так.

— Всё нормально, — машинально отвечаю. — Просто смена тяжёлая.

Она молчит. Знаю, что не верит. Но настаивать не будет. Марта всегда умела ждать.

Ближе к полуночи выхожу на улицу — нужно проветриться. Мороз крепчает — щёки тут же начинает пощипывать. Стою у входа, закуриваю (хотя давно обещала себе бросить). Дым растворяется в морозном воздухе, образуя причудливые завихрения.

«Почему я до сих пор жду? — думаю, глядя на серое зимнее небо. — Почему не могу просто принять, что это конец?»

Но где‑то внутри — упрямая надежда: а вдруг? Вдруг он объяснит, вдруг скажет, что любит, вдруг всё наладится?

Глупо.

Тушу сигарету, возвращаюсь в отделение.

Около двух ночи, когда усталость уже наливается свинцовой тяжестью в мышцах, я проверяю телефон — просто по привычке. Среди рабочих сообщений замечаю одно непрочитанное, от Влада.

Открываю:

«Не могу уснуть. Всё вспоминаю, как ты пахнешь… Что ты со мной делаешь?»

На секунду замираю. Сердце пропускает удар, потом начинает биться чаще. Щёки заливает жар — не от мороза, а от этих простых, но таких… личных слов. Вдыхаю глубже, пытаясь унять внезапное волнение.

Перечитываю сообщение. Закрываю глаза, представляю его голос — низкий, чуть хрипловатый. В груди разливается странное тепло, от которого и радостно, и тревожно одновременно.

«Это неправильно», — мысленно одёргиваю себя. Но пальцы сами набирают ответ:

«Спи уже. И мне пора работать».

Отправляю. Кладу телефон экраном вниз, но всё равно чувствую его вес в ладони. Пытаюсь сосредоточиться на делах, но мысли то и дело возвращаются к этому сообщению.

Смена заканчивается в 8:00. Выхожу из больницы — вокруг ещё темно, лишь на востоке брезжит бледная полоса рассвета. Снег искрится в свете уличных фонарей, будто рассыпаны миллионы крошечных звёзд.

Решаю немного пройтись по магазинам — хоть как‑то развеяться перед дорогой домой. Изначально думала заглянуть лишь в ближайший бутик у аптеки, но ноги сами несут меня к торговому центру через дорогу.

Внутри — тёплый воздух, наполненный смесью ароматов: кофе из кофейни, духов из парфюмерного отдела, свежей выпечки. Яркие огни витрин, приглушённая музыка — всё это на мгновение оглушает после тишины больничных коридоров.

Сначала просто брожу между рядами, не целясь ни в один магазин. Рассматриваю витрины, скольжу взглядом по вешалкам, но ничего не цепляет. Мысли то и дело возвращаются к событиям последних дней.

Захожу в отдел женского белья. Медленно прохожу вдоль стеллажей, трогаю ткани — шёлк скользит под пальцами, кружево чуть колется. Неожиданно нахожу два комплекта: один — нежно‑бежевый, с тонкой вышивкой, другой — глубокий бордовый, с атласными лентами. Прикладываю их к себе, представляю, как это будет смотреться… и понимаю, что давно не покупала ничего просто для себя. Без причины. Без повода. Решаюсь — беру оба.

Потом направляюсь в соседний отдел. Там — мягкие свитера пастельных тонов. Выбираю один — светло‑серый, с объёмной вязкой. Он такой уютный, что сразу хочется закутаться в него, как в кокон. Добавляю к покупкам.

На фудкорте покупаю стакан горячего чая. Сажусь за столик, ставлю рядом пакеты. Пью медленно, погружаясь в свои мысли.

Наконец смотрю на время — оказывается, я провела здесь намного больше времени, чем планировала. За окнами уже стало светло, первые лучи зимнего солнца пробиваются сквозь тучи. На выходе задерживаюсь у зеркала — смотрю на себя: усталые глаза, бледное лицо, но в руках — яркие пакеты с новыми вещами.

Выхожу из торгового центра. Морозный воздух бьёт в лицо, отрезвляет. Вызываю такси, называю адрес.

Дорога кажется бесконечной — смотрю в окно, а вижу лишь отражение своих мыслей в стекле.

Такси останавливается у дома. Расплачиваюсь, выхожу. И тут замечаю: во дворе стоит машина Андрея.

Смотрю на часы — почти 11 утра. Он никогда не бывает дома в это время. А за эти два дня мы так и не поговорили — словно нас вообще нет.

Захожу в дом. Сбрасываю пуховик на комод — небрежно, почти швыряю. Сумка летит следом, глухо ударяется о деревянную поверхность. Не до аккуратности сейчас. Сапоги стягиваю рывком, оставляю посреди прихожей, будто они вдруг стали мне ненавистны.

Прохожу вглубь дома. Из спальни доносится шум воды — значит, принял душ. Сердце бьётся чаще: два дня молчания, ни звонка, ни сообщения. И вот он здесь — словно ничего не случилось.

Прохожу в спальню, останавливаюсь в дверном проёме. Он стоит у зеркала, застёгивает часы на запястье. Рубашка расстёгнута, волосы влажные. Пахнет ментоловым гелем — этот запах всегда меня успокаивал. Сейчас же он будто режет ноздри, напоминает о том, как всё изменилось. Я замираю в дверях. Внутри всё сжимается — от обиды, от тревоги, от немого вопроса: «Где ты был? Что происходило эти два дня?»

— Кать, приготовь, пожалуйста, завтрак. Я всего на полчаса домой заехал — через час уже надо быть в офисе, совсем не успеваю, — бросает он, не глядя на меня.

Моргаю. Вот так просто? После двух дней тишины — «приготовь завтрак»? В горле ком. Хочется закричать: «Ты хоть понимаешь, что я пережила? Что думала?» Но вместо этого тихо выдыхаю:

— Хорошо.

Разворачиваюсь и иду на кухню. Каждый шаг — как по тонкому льду.

На кухне включаю чайник. Руки сами находят нужные предметы: яйца, молоко, сыр. Движения механические, будто я робот, запрограммированный на этот утренний ритуал. Разбиваю два яйца в миску, добавляю щепотку соли, взбалтываю венчиком. На сковороде растапливаю сливочное масло, выливаю смесь.

Пока омлет подрумянивается, нарезаю сыр, достаю хлеб для тостов. Кофемашина гудит, наполняя пространство ароматом свежесваренного кофе. Всё делаю машинально, будто во сне. Даже салфетку складываю треугольником — привычка из тех времён, когда наши завтраки были маленькими праздниками. Когда каждое утро начиналось с улыбки, с тёплого «доброе утро, любимая».

Накрываю стол: омлет, тосты, кофе с тонким паром над поверхностью. Аккуратно. Как всегда. Смотрю на эту картину — и внутри что‑то щемит. Когда всё успело так измениться? Где та лёгкость, та нежность, то доверие?

Ставлю вторую чашку — для себя. Но знаю: есть не буду. Аппетита нет. Только тяжесть в груди и ком в горле.

Он входит на кухню. Обнимает сзади. Руки скользят по талии, губы касаются плеча. Я напрягаюсь всем телом — это прикосновение кажется чужим, неуместным. Будто он не имеет права сейчас быть таким… близким.

— Спасибо за завтрак, — шепчет и идёт к столу.

Ставлю перед ним кофе, наливаю себе. Сажусь напротив, наблюдаю, как он ест. Вилка стучит по тарелке. Он жуёт, не поднимая глаз.

— Я звонила тебе, — наконец говорю. Голос звучит тише, чем хотелось бы. — Много раз. Ты не брал трубку.

— Катя, не начинай, — отрезает, не прекращая есть.

Его тон — как удар. Хочется вскочить, швырнуть чашку в стену, закричать: «Как ты можешь так со мной разговаривать?!» Но я сижу. Молча. Только пальцы сжимают край стола.