— И что же? — не понял Ловец.

А Смирнов объяснил:

— Припасов оказалось много! Когда пленных немцев допросили как следует, то выяснилось, что они не только снаряды на кладбище прятали, а еще и продовольственный склад в других могилах устроили. Потому и лезли немцы отбивать батарею, как сумасшедшие. Жрать хотели!

Все обрадованно загоготали. Трофейные продовольственные запасы были очень кстати. Потом Зимин с Майоровым пошли распоряжаться о размещении партизан, а Ловец направился к блиндажу, где Ветров с другими связистами уже проверял антенну рации, готовясь к очередному сеансу связи.

Через полчаса, пока партизаны Зимина размещались на позициях, пополнив ряды защитников батареи, Ветров поймал сигнал.

— Товарищ капитан! Угрюмов на связи!

Ловец сразу доложил шифровкой обстановку. О том, что батарея захвачена, а очередной бой за нее завершился большими потерями немцев. Что удалось соединиться с первыми окруженцами из 33-й армии и с партизанами отряда «Победа».

Угрюмов сделал паузу на расшифровку и обдумывание обстановки. Ответ от него пришел через несколько минут:

«Приказываю. Командование обороной батареи у деревни Ладное передать комбату Майорову. Партизаны Зимина остаются с ним. Отряду „Ночной глаз“ выступить незамедлительно к штабу 33-й армии в район Желтовки. Выйти на связь с командующим армией лично, скоординировать план выхода из окружения по согласованному маршруту. Организовать практическую помощь по организации коридора для выхода — разведку, связь, взаимодействие».

День клонился к вечеру. Постепенно начинало смеркаться. Комбат Майоров стоял на фоне траншей, разговаривая с Зиминым. Увидев Ловца, он шагнул навстречу.

— Ну что, Николай? Связь была?

— Была, — ответил Ловец. — Получен приказ двигаться моему отряду дальше, не теряя времени. Я со своим отрядом ухожу к Ефремову, чтобы постараться помочь армии выйти из окружения с минимальными потерями. Командование обороной принимаешь ты.

Майоров нахмурился, выглядел немного разочарованным, но спорить не стал — понимал значение приказа.

— Дело приказывают. До командующего добраться твоему отряду важнее. А мы тут… — он обвел рукой позиции, — мы тут продержимся как-нибудь. Пушки помогут. С партизанами теперь нас побольше будет. И еда имеется.

— Продержитесь, — согласился Ловец. — Только снаряды берегите. И людей. Маскируйтесь, меняйте позиции орудий после каждого боя. Немцы хитрые, быстро перегруппируются и повторят атаку, думаю, уже на рассвете. Да и ночью могут попробовать… Так что не расслабляйтесь.

— Научили уже нас фрицы не расслабляться, — усмехнулся Майоров. — Ты не переживай, Коля. Мы тут окопались основательно на холме. Теперь так просто нас не возьмут.

Они пожали руки. Ловец хотел уже идти собирать отряд, но Майоров его остановил:

— Ты это… Клавдию-то видел?

— Видел во время боя, — коротко ответил Ловец. — Она в траншее, раненых перевязывала.

— Зайди к ней перед уходом, — посоветовал Майоров. — Девка она хорошая. Да и ты ей, видать, запал в душу. Спрашивала она о тебе.

Ловец кивнул и пошел к медпункту.

Клавдия стояла у входа в блиндаж, где разместили раненых. На каком-то ящике она скатывала серые, только что проваренные в очередной раз в кипятке бинты, местами разодранные, видавшие виды. Пальцы ее распухли, лицо выглядело усталым, но глаза светились тем же огнем, что и во время боя. Увидев Ловца, она встала, отряхнула шинель.

— Я ухожу, — сообщил Ловец. — Нам приказали двигаться дальше.

Клавдия кивнула, принимая это как должное. Подошла ближе, остановилась в шаге.

— Ты только береги себя, капитан, — сказала она, глядя ему прямо в глаза. — Ты мне нужен живой.

— И ты будь осторожна, — ответил он. — Я вернусь. Обещаю.

Она вдруг улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у него внутри все переворачивалось.

— Знаю, что вернешься. Ты из таких, что всегда возвращаются.

Она шагнула вперед, обняла его, прижалась на мгновение, потом отстранилась, чмокнула в щеку и легонько подтолкнула в спину:

— Иди. Дела ждут. А я тут, с ранеными. Буду ждать.

Ловец кивнул, развернулся и пошел к своим, чувствуя на щеке тепло ее губ и понимая, что теперь у него есть здесь еще одна причина жить и возвращаться.

Отряд собирался быстро. Десантники строились, проверяли оружие, грузили на волокуши боеприпасы. Смирнов уже составил список личного состава, Панасюк распределял боеприпасы, готовил к транспортировке пулеметы, Ковалев с разведчиками ушел вперед — прокладывать путь. Семерых раненых пришлось оставить на попечение Клавдии, и партизанского фельдшера. Еще троих десантников похоронили.

— Почти готовы, товарищ капитан! — доложил Смирнов. — Только лыжи осталось надеть.

Ловец обвел взглядом свой отряд — тех, с кем прошел уже не один бой, кого выучил своим методам, кому доверял, как самому себе. Потом посмотрел на позиции, где оставались Майоров, Зимин, Клавдия. Где-то там, за лесом, уже готовились к новым атакам немцы, но здесь, на этом клочке земли, эти люди будут стоять насмерть, пока не получат приказ отступать.

Ловец уже собрал отряд, десантники крепили лыжи ремнями к валенкам, готовясь выходить, когда со стороны позиций где разместились партизаны донесся шум. Послышались крики, женский плач, грубые мужские голоса. Ловец нахмурился и, приказав Смирнову проконтролировать последние сборы в дорогу, направился туда.

За развалинами часовни, возле старого погоста, где немцы устроили свой склад в старых могилах, собралась толпа. Партизаны Зимина что-то решали, галдели, слышалась ругань. В центре круга на коленях на снегу трое — те самые мужики, что вылезли из подпола сгоревшей деревни. Молодая женщина стояла поодаль, прижимая к себе ребенка, и плакала навзрыд. Старуха, ссохшаяся в комок, молчала, только губы ее шевелились — то ли молитву читала, то ли проклятия шептала.

А трое мужиков, — плотный бородач и двое помоложе, его сыновья, — стояли на коленях со связанными за спиной руками. Лица у них были белые, в глазах — животный страх.

— Что случилось? — спросил Ловец, подходя к Зимину.

Тот стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на пленных с холодным презрением.

— А вот, капитан, полюбуйся, — кивнул он. — Гости дорогие. Полицаи.

— Полицаи? — переспросил Ловец. — Те самые, что из подпола вылезли?

— Они самые, — подтвердил Зимин. — Мои ребята их опознали. Этот, — он ткнул пальцем в бородача, — не пасечник Елистратов, а Игнат Пархоменко. До войны колхозный счетовод. Приехал к нам в начале тридцатых с Украины. От засухи его семья бежала, от голода. Так колхозники их приютили. А когда немцы пришли, он сам вызвался старостой. Сыновей своих пристроил в полицаи. Они вместе с карателями деревни жгли, людей расстреливали. Вон в Ладном, где мы сейчас стоим, всех расстреляли — их рук дело вместе с немцами. Документы у семьи пасечника взяли, которого сами же и убили…

Женщина с ребенком зарыдала громче, запричитала:

— Не виноватые мы! Немцы заставили! Силушкой заставили, грозили расстрелять, ежели не пойдем к ним в услужение!

— Молчи, сука! — рявкнул один из партизан, коренастый мужик с перевязанной рукой. — Твой братец мою сестру с детьми в сарае запер и поджег! Я его своими руками задушил бы, да командир не велит, хочет все по закону…

Он шагнул к пленному, замахнулся прикладом, но Зимин властным жестом остановил его.

— Не спеши, Степан. Сейчас суд будет.

Ловец обвел взглядом собравшихся. Партизаны произносили проклятия, грозили кулаками в сторону связанных полицаев. Свирепые выражения их лиц выражали готовность мгновенно покарать предателей. Но, командира ослушаться они не решались.

— Судите их? — спросил Ловец.

— А чего тянуть? — ответил Зимин. — Военное время. Факты налицо. Свидетели есть. Мои люди их хорошо знают, многие из местных. Эти гады столько крови попили, что им одна дорога — на осину.