— Ура-а-а! — донеслось с той стороны, когда немцы заметались под новым фланговым ударом.

— Ура-а-а! — подхватили десантники.

— Ура-а-а! — заорали окруженцы на левом фланге.

Немцы дрогнули. Сначала их пехотные цепи смешались, остановились в нерешительности. Потом немецкая пехота залегла, потом попятилась ползком, а потом побежала. Сначала отдельные солдаты, а потом и все остальные немцы поддались панике. Они просто улепетывали в сторону Гридино, бросая раненых и оружие. Оставшиеся на ходу после боя танки тоже начали отход, огрызаясь огнем на прощание. А уже потом и минометы замолкли.

Когда последний «панцер» скрылся за поворотом, Ловец уселся на бруствер, тяжело дыша. Рядом с ним плюхнулся запыхавшийся Панасюк.

— Отбили, — выдохнул он. — Еще один штурм отбили, товарищ капитан!

Ловец кивнул, глядя на поле боя. Он опустил винтовку, подняв к глазам полевой бинокль, висящий на груди, и огляделся. Открытое место перед позициями было усеяно десятками тел в серо-зеленых шинелях. На лесной дороге догорали подбитые немецкие боевые машины. Снег вокруг почернел от копоти. И ветер доносил оттуда противные запахи горелой резины и сгорающего человеческого мяса. Не все танкисты успели покинуть танки…

Многие десятки убитых немцев остались лежать и в той стороне, возле дороги. Да и среди деревьев в лесу тоже темнели трупы вражеских солдат. И среди всего этого дыхания смерти тем более радовали Ловца живые, усталые, но счастливые лица его бойцов и красноармейцев комбата Майорова, кого они сегодня приняли в свое боевое братство.

— Еще одну атаку немцев сорвали, товарищ капитан! — сказал подошедший Смирнов, вытирая пот с лица.

— Сорвали, — подтвердил Ловец, кивнув. — Потери считай. Раненым — оказать помощь. Убитых — сложить отдельно. Похоронить достойно.

Он хотел уже идти искать Клавдию, чтобы лично сказать ей о победе в бою, но его окликнул наблюдатель с ближайшей сосны:

— Товарищ капитан! Люди выходят со стороны леса! Много! С оружием! Не немцы!

Все уставились на новое зрелище. Как только бой утих, из леса начали выходить десятки людей. Они несли оружие, везли пулеметы, ящики с боеприпасами и раненых на санках-волокушах. И над ними развевались красные флаги. Ловец разглядывал в бинокль фигуры в разномастной одежде — полушубки, телогрейки, красноармейские и трофейные немецкие шинели, перекрашенные в белый цвет, шапки-ушанки и даже несколько гражданских пальто, тоже выкрашенных в белое ради маскировки в снегу. Они выходили из леса цепочкой, держа оружие наготове, направляя стволы в ту сторону, куда отступили немцы.

— Партизаны, — определил Смирнов. — Точно партизаны!

Тут подошел и сам Майоров. Раненый в голову осколком по касательной, он шатался от усталости, но глаза горели победной радостью из-под окровавленного бинта.

— Спасибо, Коля! — сказал он просто. — Если бы не ты — не знаю, сколько бы мы еще продержались.

— Теперь продержимся дольше, — ответил Ловец. — Вместе веселее.

Майоров улыбнулся и вдруг спросил:

— Слушай, а откуда у тебя такой позывной — Ловец?

Попаданец усмехнулся.

— Обычный позывной, — ответил он, пожав плечами. — Дали мне «музыканты» за то, что врагов умею подлавливать в снайперских дуэлях.

Но, тут же решив, что про свою деятельность среди «музыкантов» Майорову рассказывать не стоит, попаданец добавил:

— Короче, за то я получил это прозвище, что немцев ловлю на свой крючок спусковой, как рыболов обыкновенным крючком рыбу ловит.

— Лови, — улыбнулся Майоров. — Лови и дальше, Николай! А мы поможем.

— Я думал, что твои орлы, — Ловец показал в сторону людей, выходящих из леса под красными флагами. — А Смирнов мне говорит, что это партизаны. Ты их, что ли, в засаду посадил?

— Нет, не я, — отрицательно покачал головой комбат. — У них свой командир есть. И надо спасибо ему сказать, что очень вовремя на немцев он ударил.

Вскоре к позициям подошел высокий немолодой мужчина лет пятидесяти на вид, с обветренным лицом и внимательными серыми глазами. Одет он был в добротный полушубок, перетянутый ремнями трофейной немецкой офицерской портупеи. На груди под биноклем — немецкий автомат «МП-40», называемый в народе «шмайссер», на боку — трофейный «Вальтер» в кобуре. На голове — черная папаха. Он шел уверенно, по-хозяйски оглядывая позиции на батарее, орудия, убитых немцев.

— Командир партизанского отряда «Победа» майор Александр Григорьевич Зимин, — представил его Мальцев. — Бывший комполка. Попал в окружение под Вязьмой с 20-й армией генерал-лейтенанта Ершакова в октябре прошлого года, с тех пор в лесном воинстве. Мы тут недавно контакт наладили. Это у него в землянках на базе я своих совсем слабых окруженцев оставил перед выдвижением сюда.

— А вы, стало быть, тот самый капитан, что немцам и в Угре жару задал? — спросил Зимин, протягивая руку.

— Капитан НКВД Епифанов Николай Семенович, командир особого отряда Западного фронта, — представился попаданец, пожимая протянутую руку. — Разрешите поблагодарить за эффектный фланговый удар, после которого немцы побежали.

Зимин окинул его оценивающим взглядом, потом посмотрел на поле боя, на трупы немцев, на подбитые танки, на снайперов, все еще сидевших на деревьях, и вдруг усмехнулся:

— А вы, я смотрю, капитан, понимаете толк в тактике. И, скажу я вам, воюете вы точь-в-точь как финны.

Попаданец внутренне напрягся. Финская война была для него лишь страницами учебников, но здесь, в этом времени, она прошла совсем недавно, незадолго до начала войны с Германией. И об этой войне вспоминали с болью. Красноармейцев тогда полегло немало.

— Это почему же? — спросил Ловец осторожно.

— А вы поглядите, — Зимин обвел рукой позиции. — Снайперы на деревьях. Мы их в тридцать девятом «кукушками» звали. У финнов каждая сосна стреляла. Сидят, гады, на ветках, наших снимают. А у вас вон, — он кивнул на снайперов десантников, — те же «кукушки». И минные ловушки в лесу, где глубокий снег — это тоже очень по-фински, как и фугасы на дорогах под снегом, где техника обязательно наедет. А еще пулеметы на флангах, чтоб пехоту косить, когда она в лоб прет на окопы. И маскировка хорошая — с двадцати шагов не разглядишь, где окоп, где боец, а где пушка спрятана. Это ж финская тактика, капитан. Я ее хорошо помню. Сам через нее прошел, когда мы линию Маннергейма штурмовали. Только тяжелыми орудиями тогда оборону финнов проломили…

Ловец слушал и согласно кивал. А сам думал о том, что Зимин прав. Все, чему его учили в военном училище в его времени, все эти тактические приемы — они ведь оттуда пришли, из опыта прошлых войн. В том числе и из опыта финской кампании, которую советское командование поначалу игнорировало, а потом, спустя годы, вспомнило и начало учиться на своих ошибках.

— Вы правы, Александр Григорьевич, — сказал Ловец. — На ошибках той войны надо учиться. Вот я и учусь. И ребят своих учу.

Зимин посмотрел на него с уважением:

— Редкий вы человек, капитан. Обычно наши командиры самоуверенные слишком. Каждый свой опыт имеют. А учиться не любят. А вы вон, как грамотно все устроили! Немцы, небось, подумают, что на целый полк нарвались, а вас тут всего горстка.

— Горстка, — согласился Ловец. — Но с пушками.

— С пушками, — усмехнулся Зимин. — Ладно, капитан. Мы тут неподалеку в лесу сидим, отряд у меня под двести человек, все обстрелянные, местность хорошо знаем. Вместе веселее немцев бить. Мне майор Жабо радировал. Знаете такого? Тоже ваш брат из НКВД. Это он про ваше выдвижение в нашу сторону передал, и про то, что Угру вы взяли сообщил. И это Жабо приказал мне идти объединяться с вами.

— Да, Жабо прав. Настал момент объединить силы, чтобы вытащить из котла армию генерала Ефремова, — ответил Ловец. — Располагайтесь. Комбат Майоров покажет, где лучше встать. И людей накормите — у нас тут трофейные запасы нашлись. Правда, их совсем немного…

— Нет, товарищ капитан, разрешите сообщить, что выяснилось с запасами? — встрял Смирнов.