— А кто же еще, — горько усмехнулся Майоров. — Сорок третья армия должна была нам фланги прикрывать и коммуникации обеспечивать. А Голубев свою армию остановил на Угре, на выгодном рубеже, и дальше не пошел. Сказал, что немцы сильно окопались, что прорыв невозможен. А Ефремов пошел. Потому что приказ есть приказ. А уж то, как мы растянулись по дороге к Вязьме, так ведь сроки поджимали, и Жуков торопил.

Он снова отхлебнул чаю, потом продолжил говорить:

— Я ж тогда, в конце января, сам видел, как наши дивизии шли. Сто двенадцатая, сто тринадцатая, триста тридцать восьмая… Люди сутками не спали, тащили на себе пушки, пробивались через леса, через глубокие снега на пределе сил. А немцы бежали, бросали свои мелкие гарнизоны без помощи… Мы думали, что сейчас Вязьму возьмем, и немцам здесь конец придет. Да уж куда там! Встретили они нас под самой Вязьмой со всей силой. И не получилось у нас пробиться…

— Да. Не вышло, — тихо сказал Ловец.

— Не вышло, — согласился Майоров. — Потому что, пока мы вперед лезли, немцы опомнились, подтянули резервы. Там, под Вязьмой, знаешь, сколько их армий стояло? Четвертая полевая, четвертая танковая, девятая полевая. А наши разведку плохо провели. Связи толком не было. Мы в бой шли почти вслепую.

Ловец слушал и вспоминал те документы, что читал еще в своем времени. Все сходилось. Ефремов рванулся вперед, выполняя приказ, а Голубев остановился, и 33-я армия оказалась в мешке.

— И теперь вот, — проговорил Майоров, допивая чай. — Сидим в окружении. Снабжения нет, все кончается, даже жрать нечего. А виноват, по мнению Жукова, опять Ефремов. Мол, сам виноват, что не рассчитал силы, что тылы растерял.

— А ты как считаешь? — спросил Ловец.

— Я считаю, — Майоров понизил голос до шепота, — что, если бы Голубев тогда, в начале февраля, ударил со своей сорок третьей, если бы защитил коридор прорыва и обеспечил нам снабжение — мы бы Вязьму взяли. Или хотя бы удержались на подступах. А так… — он махнул рукой. — Генерал Голубев, видать, свою шкуру берег. А Ефремов — нет. Потому он с нами здесь, в окружении, а не в штабе на Большой земле в тепле сидит.

Ловец кивнул. Картина складывалась ясная. Жуков гнал войска вперед, требовал темпов, не считаясь с потерями. Ефремов выполнял приказ, прорвался к Вязьме, с ходу попытался штурмовать, как мог, не дожидаясь подхода подкреплений. А, когда штурм города не получился, откатился в леса, не решаясь отступать по-настоящему, встав в глухую безнадежную оборону и попав в окружение. А соседи, у которых были свои резоны, свой страх или своя осторожность, его не поддержали, упустив время и позволив немцам расправиться с коммуникациями окруженной армии, окончательно отрезав ее от своих. И теперь личный состав 33-й армии платил за все это кровью.

Когда они вышли из блиндажа, комбат Майоров вдруг посмотрел на Ловца внимательно и сказал:

— Ты вот что, Николай, когда обратно пойдешь к своим особистам, передай там наверх. Пусть знают. Не генерал Ефремов виноват, что мы здесь в окружении очутились. А виноваты те, кто в решающий момент не поддержал нас.

— Передам, Петр, — твердо сказал Ловец. — Обязательно передам.

Они с Майоровым пошли осматривать позиции, чтобы оценить готовность батальона к бою. И в этот момент из-за полуразрушенной часовни вышла женщина. Ловец поднял глаза и на мгновение замер. Она была высокая, статная, с густыми черными волосами, выбивавшимися из-под шапки-ушанки. Шинель, перетянутая простеньким брезентовым ремнем, сидела на ней ладно, не скрывая женственной фигуры.

Лицо с яркими голубыми глазами, с прямым аккуратным носом и с полными губами — было бы миловидным, если бы не копоть, въевшаяся в кожу и придающая суровый вид. Но даже этот военный налет не мог скрыть того, что эта женщина своей внешностью напоминала ту самую Лену из прошлого Ловца, оставшегося в будущем. Ту Лену, которая предала его. Тот же типаж. Только эта выглядит постарше на пару лет…

Женщина несла в руках обернутый тряпицами котелок с дымящимся варевом и, увидев Ловца, чуть замедлила шаг. Их взгляды встретились, и Ловец почувствовал что-то странное — неожиданное, давно забытое, от чего внутри вдруг стало тепло, несмотря на мороз. Такой тип женщин ему всегда нравился. Статная длинноногая брюнетка с голубыми глазами…

А она вдруг улыбнулась. Не широко, не вызывающе — чуть заметно, одними уголками губ. Но глаза ее смотрели прямо, открыто и с каким-то особым интересом.

— Товарищ капитан, — сказала она, подходя и протягивая котелок Майорову. — Вот, похлебку для вас сварила. Из концентратов, что десантники дали. Ешьте, пока горячая.

Майоров взял котелок, благодарно кивнул:

— Спасибо, Клава. Выручаешь ты нас.

— А вы, — она повернулась к Ловцу, — наверное, тот самый капитан, про которого все сейчас говорят в батальоне, что немецкие пушки захватил?

— Он самый, — ответил Ловец, машинально поправляя маскхалат. — А вы…

— Санинструктор Клавдия Иванова, — представилась она. — Можно просто Клава.

Она смотрела на него в упор, и в этом взгляде не было ни тени кокетства — скорее, оценивающее любопытство. Но что-то в этом взгляде говорило Ловцу: она не просто смотрит, она видит в нем самца. Сильного и привлекательного.

— Рад познакомиться, Клава, — сказал Ловец, чувствуя, что говорит как-то не так, слишком официально для такой обстановки. — Спасибо за помощь. Без вас, без санинструкторов, мы бы тут…

— Без нас вы бы, мужики, тут давно околели, ха-ха, — перебила она, засмеявшись звонко, почти так же, как когда-то смеялась Лена. Но, сразу снова стала серьезной, спросила:

— А скажите, товарищ капитан, долго еще нам сидеть здесь в окружении? Помощь когда будет?

— Будет, — твердо ответил Ловец. — Я для этого и пришел, чтобы ваш выход из окружения организовать. Надо только еще немного продержаться.

— Еще продержаться? — повторила Клава задумчиво. — Мы уже месяц держимся. Только сил все меньше. Ни еды, ни лекарств не осталось… А если бы вы не появились и не отбили у немцев эти пушки, то даже не знаю, что с нами было бы…

Она вздохнула, поправила сползающую с плеча сумку с медикаментами и вдруг улыбнулась Ловцу совсем по-другому — тепло, открыто, словно старому знакомому.

— А вы ничего, капитан. Не похожи на особиста. Особисты обычно злые, подозрительные, в глаза не смотрят. А вы — смотрите.

Ловец не нашелся, что ответить. Клава еще раз улыбнулась, кивнула Майорову и пошла дальше, к раненым, которые лежали у соседнего блиндажа.

Майоров проводил ее взглядом, хмыкнул:

— Клавдия у нас — геройская женщина. Скольких ребят вытащила, не счесть! Под пули лезет, не боится ничего. А мужики на нее засматриваются, но она никому повода не дает. Строгая.

— Вижу, — ответил Ловец, глядя вслед удаляющейся женской фигуре.

— А на тебя она как-то странно посмотрела, — усмехнулся Майоров. — Аж глазками стрельнула. Ты ей, видать, приглянулся.

— Брось, — отмахнулся Ловец, но почему-то на душе стало теплее и чуть тревожнее одновременно.

— Не брось, — серьезно сказал Майоров. — Она девка хорошая. Честная. Если ей кто по сердцу — она за него в огонь и в воду. Ты только смотри, не обижай. У нас в батальоне ее все уважают.

Ловец кивнул, но ничего не ответил. Мысли его путались. С одной стороны — война, бой, окружение, смерть вокруг. С другой — этот взгляд, эта улыбка, это непонятное тепло, которое вдруг возникло между ним и совершенно незнакомой женщиной. А в Поречной ждала Полина. Совсем другая. Умная и сдержанная. Эта же Клава, наоборот, похоже любит быть в центре внимания…

— Ладно, — сказал он. — Пойду позиции своих десантников проверю. Скоро немцы снова полезут.

— Иди, — кивнул Майоров. — А я пойду своих проверять, как мои красноармейцы разместились в траншеях. И за Клавдией пригляжу — мало ли что. Я за ней всегда приглядываю. Как командир…

Комбат хитро подмигнул, и Ловец, неожиданно для себя смутившись, быстро зашагал к орудиям.