Она закашлялась, прижалась к его маскхалату, проговорила, продолжая плакать:

— Я думала, что не выживу… Что никто не спасет… А тут стрельба, крики, освобождение… И ты… ты пришел!

Ловец молчал. Он гладил Полину по спине, желая как-то успокоить, и чувствуя, как дрожит ее тело. А в голове у него бушевал ураган эмоций. Ярость на немцев и на тупую военную машину, которая бросала таких девчонок под пули на передовую, допуская их попадание в плен. И, одновременно, — странное, почти забытое чувство, которое он считал навсегда похороненным в себе после предательства Лены. Чувство ответственности за другого человека. Чувство, которое теперь обретало новое воплощение.

— Самое главное, что ты жива, — наконец выдавил он скупую фразу, стараясь скрывать свои эмоции, ведь он всегда считал, что они на войне ни к чему, что это — проявление слабости.

Подошел старшина Панасюк. Он смотрел на сцену объятий Ловца с какой-то оборванной женщиной из только что освобожденных лагерных заключенных с удивлением, но без лишних эмоций.

— Товарищ капитан, — козырнул он. — Там еще четыре пулемета трофейных нашли. С боеприпасами. Разрешите принять на вооружение взвода?

— Разрешаю. Иди, — Ловец кивнул, не отпуская Полину.

Панасюк исчез. Полина подняла на Ловца глаза. В них уже не было только что прорвавшегося отчаяния. Она взяла себя в руки, вытерла слезы рукавом. Но, смотрела она теперь по-другому, с благодарностью.

— Я могу идти, — сказала она твердо. — И воевать дальше. Я не хочу быть обузой. У меня оружия нет, но я умею быть полезной, могу перевязывать на передовой. Я не боюсь выстрелов и взрывов. Привычная. Да и стрелять меня давно уже научили бойцы.

— Знаю, — коротко ответил Ловец. — Помню, как ты раненых на той высоте спасала под огнем.

Он оглянулся на суету вокруг. Лагерные бараки горели. И если бы не низкие облака, их бы давно уже настигла вражеская авиация. Но, при такой плотной облачности вражеские самолеты пока не спешили прилетать. И колонна освобожденных бывших узников уже начала вытягиваться в сторону леса, где их ждали партизанские харчи и лесные убежища в землянках. Времени не было. Совсем.

— Идем со мной, — сказал он, беря ее за руку. — Будешь при штабе. Поможешь в санчасти, если что. И держись рядом.

Она кивнула, и они пошли сквозь толпу, которая расступалась перед ними, провожая капитана с винтовкой, на которой красовался необычный прицел, и странную женщину в лохмотьях удивленными, но уже привыкшими ко всему взглядами.

У штабного грузовика их встретил Ветров. Увидев Полину, он сразу вспомнил санитарку, поздоровался и улыбнулся, но сделал вид, что не особенно удивлен ее неожиданному появлению в таком месте.

— Товарищ капитан, связь с «Грозой» налажена. Ждут сообщений от вас.

— Передай: операция завершена. Охрана лагеря уничтожена. Освобождено около полутора тысяч. Потери минимальные. Выдвигаемся обратно. Пусть встречают, — дал Ловец указания Ветрову и снова взглянул на Полину.

Ветров понимающе кивнул и углубился в шифрование, присев на скамью возле рации.

Полина смотрела на Ловца, и в ее глазах, поверх всего пережитого ужаса, теплилось что-то светлое.

— Ты же теперь не просто капитан, Коля, ты здесь командуешь, так ведь? — тихо спросила она.

— Я тебя вытащил, — ответил он. — Остальное не важно.

Она хотела что-то добавить, но тут раздались очередные громкие звуки. Со стороны леса, куда уходила колонна, донеслась стрельба. Короткие, злые очереди.

— Немцы? — Ветров высунулся наружу из кузова, вскидывая свой автомат.

— Полицаи, — Ловец прислушался. — Похоже, Смирнов с ними успешно разбирается.

Он оказался прав. Через несколько минут на лыжах подъехал запыхавшийся связной от особиста.

— Товарищ капитан, сержант госбезопасности Смирнов приказал доложить: при попытке к бегству ликвидирована группа из восьми человек. Они отстреливались…

— Потери? — спросил Ловец.

— Один наш ранен. Смирнов просит разрешения продолжить зачистку.

— Разрешаю. Каждая предательская тварь должна быть уничтожена. Только передай Смирнову: пусть работает аккуратнее, не подставляется под пули.

Связной умчался. Полина смотрела на Ловца с новым выражением. Она уже видела его в боях у той высоты, видела, как он командует небольшой группой бойцов. Но сейчас, здесь, в этом разгромленном лагерном аду, который так внезапно закончился освобождением, она узнавала о нем новые подробности. Он был не просто командиром, безжалостным и умелым снайпером. Он был здесь самым главным. И он стал тем, кто вытащил ее из этого гиблого места. Тем, кому она теперь принадлежала всей своей второй, подаренной жизнью.

— Коля, — сказала она тихо, когда они остались вдвоем на несколько секунд. — Я не знаю, что будет дальше. Но я… я хочу быть с тобой. Не просто в отряде. Рядом.

Ловец посмотрел на нее долгим взглядом. Перед ним стояла не та приятная девушка из госпиталя, а изможденная, замученная пленом женщина. Но в ее глазах горел тот же огонь, отблеск которого он увидел тогда, в Можайске. Огонь любви.

— Хорошо, — просто сказал он. — А теперь идем. Нам нужно вывести людей, пока эсэсовцы сюда не нагрянули.

Колонна тронулась. Впереди — несколько трофейных грузовиков и штабная машина Ловца. Всех совсем немощных погрузили в машины и на сани. Но оставались еще многие сотни людей, которые брели за транспортными средствами своим ходом. По флангам их движение сопровождали лыжные дозоры, скользящие параллельно сквозь мерзлый лес.

Попаданец думал о том, что судьба — странная штука. Он неожиданно попал в это время, в роковой 1942-й год, спасал деда, а теперь, получается, что спас уже множество людей… И было еще кое-что. Глядя на Полину, которая сидела рядом в штабном грузовике, он чувствовал, что снова нашел для себя нечто важное и очень личное. То, что, казалось, было навсегда потеряно для него в его собственном прежнем мире. Нашел человека, ради которого захотелось не просто выживать и выполнять боевые задания, а вернуться когда-нибудь к обычной мирной жизни.

Предупреждение пришло, когда колонна с освобожденными только начала втягиваться в лесную чащу, ведущую к Поречной. Ветров, не снимавший наушников с самого утра, резко поднял руку.

— Товарищ капитан! Наши из передового дозора передают! — Лицо радиста было бледным. — Колонна СД, до батальона на бронетранспортерах и грузовиках движется со стороны Вязьмы. Едут по большаку не прямо сюда, а наперерез нашей колонне. Примерно через час будут на перекрестке.

Ловец замер. До того места основной колонне освобожденных предстоит идти пешком еще часа три, не меньше. Напрямую, через лес, немцы, конечно, не пройдут на броне, но большая часть их пути пролегает по расчищенным дорогам, постоянно патрулируемым полевой жандармерией, которыми пользовались немецкие войска для подвоза припасов. Если они выйдут к перекрестку раньше, чем колонна пройдет злополучный перекресток и скроется в лесах…

— Васильев! — окликнул Ловец из кузова штабного грузовика, который ехал медленно, приноравливаясь к темпу движения колонны. Майор находился неподалеку, возвышался на своем коне, отдавая приказы разъездным дозорам кавалеристов.

Как только майор поскакал в его сторону, пришпорив коня, Ловец приказал шоферу остановиться и сказал:

— Слышал новости? Эсэсовцы на подходе.

Васильев кивнул, ответил:

— Слышал. Мне только что доложили. Батальон СД, там всякий сброд, вроде вот этих полицаев, — Васильев сплюнул на снег в сторону трупа одного из предателей, застреленного возле дороги людьми Смирнова. — Они, наверняка, постараются перехватить нас у проклятого перекрестка, где старая лесопилка, им туда от большака напрямую — совсем немного времени ехать. А этой колонне освобожденных — часа два ползти. Не успеваем.

— Значит, будем их встречать, — отрезал Ловец. Он уже просчитывал варианты. — Где мы можем их задержать?

Васильев развернул карту поверх своей сумки-планшета.