Ловец встал на какой-то большой ящик перед строем. Рядом — Васильев на коне.

Смирнов обзавелся командирским планшетом и блокнотом, делая в нем пометки, совсем, как покойный политрук Пантелеев. При этом, служебные обязанности у Смирнова были другие. Он больше не скрывал своего истинного звания сержанта государственной безопасности. Это не имело смысла с того момента, как Ловец назначил его начальником Особого отдела.

— Товарищи бойцы! — голос Ловца, усиленный рупором, разрезал морозный воздух. — Вы свободны! Но война не закончена. Немцы рядом. У нас есть оружие. Кто хочет отомстить — пройдете фильтрацию и вперед, получать винтовку. Кто не может идти — садитесь на грузовики и подводы, мы вывезем вас к партизанам.

Тишина повисла тяжелая. Потом из толпы вышел высокий мужчина в рваной шинели.

— Товарищ командир… — голос звучал хрипло, сорвано. — Мы есть хотим. Мы три дня не ели. А вы говорите — в бой?

— Пищеблок немцев мы взяли, — ответил Ловец. — Каша будет роздана всем. Но оружие дадим только тем, кто пойдет с нами и пройдет фильтрацию.

В толпе пробежал ропот. Одни потянулись к штабу, другие с опаской пятились назад. Среди освобожденных царило смешанное чувство: эйфория от спасения и ужас перед перспективой сразу же снова попасть в мясорубку. Многие надеялись сначала отогреться в тылу, а уже потом думать снова о том, как воевать дальше.

Пока шел стихийный митинг и распределение, Смирнов стоял в стороне на возвышении, забравшись в кузов захваченного немецкого грузовика и давая указания своим бойцам, отобранным им из десантников. Внимательным и наметанным взглядом он наблюдал за толпой. Его взгляд скользил по лицам, фиксируя детали, невидимые другим.

— Товарищ капитан, — тихо сказал Смирнов, подойдя к Ловцу. — У нас проблема.

— Что случилось?

— Смотрите на группу у третьего барака. Те, кто в центре.

Ловец прищурился. Группа из пяти человек стояла особняком. Они не тянулись к кухне, не дрожали от холода. Один из них, коренастый, в слишком чистой для пленного гимнастерке, активно жестикулировал, внушая окружающим страх.

— Они слишком спокойны, — продолжил Смирнов. — И посмотрите на руки. У того, высокого, нет мозолей от лопаты. Зато есть черные следы от пороха на правой руке и на правой щеке. Как у тех, кто часто стреляет. А вон тот, седой, слишком хорошо одет для человека, который полгода в лагере. Сапоги почти новые.

— Думаешь, это агенты? — Ловец тоже вгляделся в тех, на кого показывал особист.

— Я уверен. Они пытаются посеять панику. Говорят, что нас окружат, что это ловушка, чтобы выманить из лагеря и расстрелять. Уже человек пятьдесят отказались идти с нами из-за их слов.

Ловец кивнул. В такой ситуации паника опаснее пулемета.

— Берите их. Тихо. Чтобы остальные не видели.

Смирнов подозвал двух бойцов из своего особого отдела. Они подошли к группе сбоку, словно за помощью.

— Товарищи, помогите раненого пронести… — начал один, но в следующее мгновение ловким движением заломил руку главарю бунтарей.

Сопротивление было коротким. «Пленные» попытались выхватить спрятанные ножи, но были скручены и заткнуты кляпами. Их быстро увели в отдельный сарай.

Допрос был кратким. Смирнов не тратил время на увещевания. Он выложил на стол документы, найденные у задержанных при обыске — немецкие удостоверения личности, спрятанные в подкладке шинелей, и списки «неблагонадежных» командиров, которых следовало ликвидировать в первую очередь.

— Фамилия? — спросил Смирнов.

— Не скажу, — огрызнулся главарь. — Вы все равно мертвецы. Через час здесь будет карательный батальон СД.

— Будет, — согласился Смирнов. — Но вы этого не увидите.

Выстрел из нагана с глушителем прозвучал глухо. Трое сообщников, увидев судьбу лидера, заговорили быстрее. Оказалось, это группа завербованных предателей, внедренных в лагерь для контроля над заключенными и диверсий в случае побега. Их задачей было не дать сформировать боеспособное ядро из освобожденных.

Ловец, выслушав доклад Смирнова, принял жесткое решение.

— Вывести всех за ограду. Расстрелять. И объявить остальным, что это были немецкие шпионы, пытавшиеся сорвать освобождение.

— А если начнутся вопросы? — спросил Васильев.

— Пусть спрашивают. Но правда должна быть такой, чтобы никто не усомнился в нашей силе и решимости.

Казнь прошла быстро. Когда тела утащили к оврагу, в который немцы сбрасывали расстрелянных, майор Васильев вышел к толпе и выкрикнул своим командирским голосом:

— Товарищи! Среди вас были предатели. Они хотели оставить вас умирать здесь. Они работали на немцев. Мы их уничтожили. Но опасность не миновала. Кто хочет жить свободным — идите с нами. Кто боится — оставайтесь, но помните: немцы не пощадят пленных, которые освободились, перебив охрану.

Эта речь подействовала лучше любой агитации. Страх перед немцами оказался сильнее страха перед своими. Очередь на погрузку в грузовики и в сани вытянулась вдоль всего двора.

Крайние бараки подожгли. И в сером сумраке начинающегося зимнего утра черный жирный дым тяжело поднимался в морозное небо, смешиваясь с паром от дыхания толпы и с запахом смерти, который, казалось, намертво въелся в этот кусок земли. Освобожденные, шатаясь, брели к полевым кухням, к саням и грузовикам, многие без сил опускались в снег, плакали навзрыд, молились. Другие, обезумев от счастья, хватали за руки бойцов, трясли их, что-то кричали — нечленораздельное, восторженное.

Ловец стоял на высоком крыльце лагерной комендатуры, наблюдая за хаосом человеческой толпы. Предварительная фильтрационная работа Смирнова кипела в стороне, Сова командовал распределением и погрузкой на сани и в трофейные грузовики, Васильев с кавалеристами держал под контролем дорогу, батальон десантников-лыжников оцепил периметр, партизаны раздавали еду. Задача была выполнена. Еще одна победа. Почти полторы тысячи красноармейцев освобождено из плена. Но чего стоят эти цифры? Полторы тысячи исковерканных пленом судеб, боли и отчаяния, которые еще предстоит как-то попытаться вернуть в привычное русло событий.

Он уже хотел отвернуться и пойти к одному из трофейных грузовиков, переделанному под передвижной узел связи, где Ветров поддерживал связь с Поречной. Как вдруг краем глаза Ловец заметил движение. Со стороны, где располагалась пара женских бараков с военнопленными женщинами, из самой гущи толпы, оттуда, где партизаны раздавали хлеб прямо из саней, к нему пробиралась какая-то женщина.

Она была в изодранном лохматом одеянии, бывшем когда-то телогрейкой, голова повязана грязным платком, из-под которого выбивались спутанные русые волосы. И она бежала, спотыкаясь, падая, поднимаясь, расталкивая обессиленных людей, и не сводила с него глаз. В этих глазах, даже с расстояния в полсотни метров, Ловец увидел своим снайперским зрением что-то такое, отчего внутри у него похолодело.

Она подбежала, подняла лицо. И Ловец замер. Он не ошибся. Это была Полина. Та самая санинструктор с умными глазами и тихим голосом. Та, которой он обещал вернуться в тот вечер в Можайске. Та, чей образ, сам того не желая, он унес с собой в этот ледяной ад и бережно хранил где-то в глубине памяти.

— Товарищ капитан… — прошептала она, и голос ее сорвался. — Коля… Это ты…

Ловец не сразу смог пошевелиться. Он смотрел на ее исхудавшее, почерневшее от голода и холода лицо, на запавшие глаза, на обветренные, потрескавшиеся губы, и не верил. Как? Как она попала в этот страшный лагерь? Ведь он помнил ее в Можайске, в госпитале усталую, но полную сил.

Он шагнул с крыльца к ней навстречу, рывком прижал к себе. Она была совсем тощей, под лохмотьями прощупывались кости.

— Полина… — выдохнул он. — Как же так? Откуда ты здесь?

Она затряслась в его руках — то ли от холода, то ли от эмоций, которые сдерживала из последних сил. Говорила отрывисто, сбивчиво, слова вылетали из нее вместе с потоком слез:

— После того, как вы ушли… меня снова отправили на передовую вместе с другими санитарками… Но наш грузовик попал под бомбежку по дороге. Водителя убило, а мы, медперсонал, пошли пешком, но заблудились… Не в ту сторону на развилке свернули… А там немцы в лесу сидели… Они в плен нас погнали пешком… Потом сюда привели… В этот лагерь… Уже больше недели я здесь…