Женщина ползла по снегу, волоча за собой раненого. Тот был крупный, тяжелый, и Клавдия с трудом тащила его, ухватив за лямки вещмешка. Пули взбивали снег вокруг нее, но она не останавливалась. Раненый, видимо, был без сознания — не стонал, не дергался, только безвольно мотал головой в такт рывкам, когда санинструктор подтягивала его за собой.

Ловец похолодел. Там было открытое пространство между лесом и пригорком с батарей, простреливаемое с двух сторон! Немцы уже заметили Клаву — пулеметчик, засевший у дымящегося подбитого танка за дорогой, перенес огонь в ту сторону. Длинные очереди хлестали все ближе и ближе. Еще немного — и ее просто изрешетит пулями.

— Твою мать! — выдохнул Ловец.

Он выстрелил в пулеметчика, потом сразу вскочил, пригибаясь, перебежал к соседней воронке, оттуда — к следующей. Винтовку держал в правой руке, левой хватался за мерзлые комья земли… Снайперы на деревьях кромки леса прикрывали своего командира огнем, как могли, но пулеметчик за дорогой был в мертвой зоне для них — мешали древесные стволы и дым от горящих танков.

— Клава! — заорал Ловец, хотя понимал, что в грохоте боя она его не услышит. — Заройся в снег!

Она не слышала. Она ползла, продолжая тащить раненого. До укрытия оставалось метров двадцать. Пятнадцать. Десять. Пулеметная очередь вспорола снег в полуметре от ее головы. Клавдия дернулась, но не остановилась.

Ловец выскочил из воронки и побежал. Не перебежками, не пригибаясь — просто побежал, набирая скорость, вкладывая в этот рывок все силы, что у него оставались. Прежде, чем сделать этот рывок, он выстрелил еще раз в пулеметчика. И пулеметчик за дорогой на секунду затих — то ли получил пулю, то ли менял раскаленный ствол.

Этих мгновений хватило. Ловец подлетел к Клавдии, схватил раненого за шинель и рванул на себя. Вдвоем они втащили его в неглубокую ложбинку, прикрытую с одной стороны большим замшелым валуном. Пулемет снова ожил, но на этот раз пули защелкали по камню, высекая искры, но не причиняя вреда.

Клавдия подняла голову, посмотрела на Ловца. Лицо ее было в снегу, глаза горели бешеным огнем, губы шевелились, но слов не было слышно из-за грохота орудий совсем рядом.

— Ты с ума сошла⁈ — заорал Ловец, прижимаясь к валуну рядом с ней. — Под пули лезть!

— А ты⁈ — крикнула она в ответ. — Ты зачем прибежал?

— Затем, что ты… — он осекся.

Клавдия смотрела на него в упор, и в этом взгляде не было страха. Было что-то другое, что вырвалось наружу в момент смертельной опасности.

— Дурак ты, капитан, — сказала она вдруг тихо, почти спокойно. — Под пули лезешь из-за незнакомой бабы.

— Ты не незнакомая, — ответил Ловец, сам не ожидая от себя этих слов. — Я тебя уже знаю. Ты Клава.

Бой вокруг продолжался, а Клавдия неожиданно улыбнулась. Сквозь копоть, сквозь усталость, сквозь смерть, летящую со всех сторон — улыбнулась так, что у Ловца перехватило дыхание.

— Лежи здесь, — приказал он, выглядывая из-за валуна. — Я сейчас.

Он высунулся, поймал в прицел «ПУ» пулеметчика за дорогой — тот как раз менял ленту, копошился, немного высунувшись из-за подбитого танка. Выстрел. Немец ткнулся лицом в свой пулемет. И больше не поднялся.

— Пошли! Быстро! — Ловец схватил раненого за шиворот, Клавдия подхватила с другой стороны. И вдвоем они потащили его к траншее.

Пули свистели совсем рядом. Одна чиркнула по рукаву Ловца, продырявив маскхалат, но не задев кожи. Он не чувствовал ничего, кроме бешеного ритма сердца и тепла, исходящего от Клавдии.

Еще одно усилие, и они ввалились в траншею. Почти одновременно раненого тут же подхватили чьи-то руки, бойцы потащили его дальше, к блиндажу с другими ранеными. А Ловец и Клавдия остались стоять друг напротив друга, тяжело дыша, в узком проходе между окопными стенками из мерзлой земли.

Клавдия смотрела на него широко открытыми глазами. На щеке у нее алел свежий порез — маленький осколок или острая ветка полоснули. Ловец машинально протянул руку, стер кровь большим пальцем. Она перехватила его руку, прижала к своей щеке. Глаза ее смотрели призывно. В них плескалось такое море страсти, что у Ловца внутри все разгорелось еще больше.

— Спасибо, — прошептала она. — Ты меня спас. Ты — мой герой!

— Ты себя сама спасла, — ответил он хрипло. — Я только помог.

— Нет, — она покачала головой. — Ты пришел. Ты не побоялся залезть под пули…

Грохот боя гремел уже подальше от них. Словно в другом мире. А здесь, в этой узкой траншее, были в тот момент только двое — он и она.

— Клава, я… — начал Ловец и осекся.

Она не дала ему договорить, обхватила его лицо ладонями и поцеловала. Крепко, жадно, отчаянно — как целуют в последний раз, как целуют перед смертью, как целуют, когда вокруг война и неизвестно, увидишь ли этого человека еще когда-нибудь. Ловец ответил. Он обнял Клавдию, прижал к себе, чувствуя сквозь шинель ее тело — женское, теплое, такое страстное. Губы ее были солеными от пота и крови, но слаще этого поцелуя на фоне продолжающегося боя он не помнил ничего.

Это длилось, казалось, вечность. Потом сверху позвали. И они оторвались друг от друга, глядя в глаза.

— Ты только живи, — сказала Клава шепотом. — Ты только живи, капитан.

— И ты, — ответил он. — Ты тоже живи.

Сверху снова донесся крик:

— Товарищ капитан! Немцы с фланга обходят! Панасюк просит поддержки! У пулеметчиков патроны кончаются!

Ловец заставил себя разжать объятия, отстраниться. А Клавдия смотрела на него, и в глазах ее стояли слезы — то ли от счастья, то ли от боли, то ли от всего сразу.

— Иди, — сказала она. — Я тут раненых досмотрю. А ты иди, командуй. Ты нужен там.

Ловец кивнул, сжал ее руку на прощание и выскочил из траншеи, пригибаясь под пулями. Он бежал к правому флангу, где Панасюк с пулеметчиками отбивался от наседающих немцев. Ловец все еще чувствовал на губах вкус поцелуя. Вкус жизни. Вкус надежды.

Бой по-прежнему гремел вокруг, земля вздрагивала от разрывов, строчили пулеметы и грохотали пушки, но на сердце у Ловца словно с новой силой разгорелся огонь — яркий, теплый, негасимый. Тот самый огонь любви, который заставляет забыть об опасностях, даже о самой смерти.

Он вынырнул из траншеи, добрался до Панасюка, у которого заклинил пулемет, залег недалеко от него, вскинул винтовку и поймал в прицел немецкого офицера, который с пистолетом в руке гнал солдат в атаку в этом направлении. Выстрел — и офицер упал спиной в снег.

— Держаться! — заорал Ловец своим десантникам. — Держаться, ребята! Мы их не пустим!

И бойцы держались. Потому что знали: за спиной у них — родные, близкие и их большая страна. И все это стоит того, чтобы умирать, но не сдаваться.

Минометные мины рвались все ближе…

— Снаряды опять кончаются! — вдруг крикнул кто-то.

Ловец оглянулся. К орудиям от кладбища на санках подтаскивали последние ящики. Если сейчас не подойдет подмога, если не случится чуда — они вряд ли удержат позицию. Немцы прут напролом целым батальоном. Но, чудо случилось.

Немецкая атака захлебнулась, когда еще один танк, кое-как объехав горящие машины по лесной обочине, подорвался на фугасе, установленном саперами десанта перед боем на дороге чуть ближе к батарее. Взрыв был такой силы, что сдетонировал боекомплект, и у танка сорвало башню. Описав в воздухе размашистую дугу, она рухнула в снег метрах в тридцати от орудий батареи.

И в этот момент с фланга, из леса между деревнями Ладное и Гридино, ударили еще сразу несколько пулеметов. И передовые порядки немцев, уже далеко втянувшиеся в атаку, оказались под перекрестным огнем. Ловец увидел в снайперский прицел винтовки: из-за деревьев выходили новые группы бойцов. Похоже, комбат Майоров ввел в бой свой резерв, затаившийся в лесу.

Сначала Ловец подумал, что это те самые, что оставались в лесу, в землянках, — слабые, едва живые, но услышавшие стрельбу и пришедшие на помощь окруженцы. Но, эти наоборот выглядели получше, поздоровее, двигались увереннее. Они не бежали, а осторожно шли. Аккуратно перемещались от дерева к дереву, прикрывая друг друга огнем.