А Клава, перевязывая раненого у соседнего блиндажа, краем глаза следила за удаляющейся фигурой капитана из НКВД. Она думала о том, что в этом человеке есть что-то особенное. Не такое, как в других. Что-то, что заставляет сердце биться чаще, даже когда вокруг смерть и кровь. Она сразу, с первого взгляда поняла, что он нравится ей. Впрочем, вздохнув, Клавдия тряхнула головой, отгоняя лишние мысли, и вернулась к служебным обязанностям, к бинтам и перевязкам. Но взгляд ее все возвращался к фигуре Ловца, мелькающей в отдалении возле пушек.

В этот момент начался артобстрел. Со стороны Гридино ударили немецкие гаубицы. Более тяжелые, калибром 150-мм. Разрывы от их снарядов, оставляющие широкие воронки, заставили весь личный состав залечь в траншеи, забиться там в «лисьи норы» или попрятаться в блиндажи. Земля ходила ходуном от близких взрывов.

К счастью, погода оставалась нелетной. Время от времени из низких облаков падал снег. Вражеские летчики продолжали отдыхать. И самолет-корректировщик, привыкший наблюдать с достаточно большой высоты, оставаясь недосягаемым для зенитных пулеметов, в этот день не прилетал.

Да и полевого артиллерийского корректировщика никак не удавалось выдвинуть немцам достаточно близко к позициям русских. Потому что снайперы из отряда Ловца, затаившиеся на деревьях, стреляли метко, не подпуская врагов близко. По этим причинам артналет делался по точке на карте. Немцы прекрасно знали расположение батареи. Ведь сами же ставили возле деревни Ладное орудия, захваченные потом Ловцом.

Вот только, за это время десантники давно уже перетащили пушки в другие места, замаскировав в лесу. Оттого немецкие артиллеристы промахивались. И это пока спасало. Но, только взрывы вражеских снарядов закончились, как со стороны дороги, ведущей от Гридино к Ладному, донесся нарастающий гул моторов.

— Танки! — снова закричали снайперы-наблюдатели с высоких сосен.

На этот раз немцы атаковали большими силами: шесть танков «Панцер-3» и один «Панцер-4» в голове колонны, за ними ехали бронетранспортеры с пехотой. А по флангам пробирались по глубокому снегу цепи автоматчиков. Рассыпавшись по лесу, они получили задание ликвидировать засады русских, вооруженные противотанковыми ружьями, которые угрожали пробить борта их бронированной техники. Тот, кто руководил немцами на этом участке явно решил отбить батарею решительным ударом. Подтянув резервы, безжалостный командир гнал немцев вперед, не жалея ни солдат, ни техники.

Но, советские десантники за это время, воспользовавшись передышкой, приготовили сюрпризы, расставив минные ловушки. И они должны были сработать. Перед боем Ловец взглянул на окруженцев. Те явно встревожились, глядя на приближающуюся бронированную армаду. В глазах у многих читался страх — не трусость, а именно страх, который появляется у людей, слишком долго видевших смерть в глаза и знающих, что сегодня она может прийти снова. Но, вместе со страхом в глазах у этих бойцов была и решимость встретить эту смерть достойно.

— Астафьев! — крикнул Ловец. — Орудия к бою! Панасюк, пулеметы — по пехоте! Отсекай от танков фланговым огнем! Противотанкистам — приготовиться!

Потом он повернулся к комбату Майорову:

— Капитан, твои люди держат оборону по периметру высоты. Задача — не пропустить пехоту к орудиям. Патроны есть?

— Двадцать штук на винтовку, — ответил Майоров. — И по три гранаты на отделение.

— Сейчас добавим. — Ловец махнул рукой Смирнову. — Выдать им еще по столько же!

Через несколько минут окруженцы получили дополнительные боеприпасы. Лица у них менялись на глазах: страх уходил, уступая место привычной злости и азарту боя. Люди, которые совсем недавно, казалось, едва держались на ногах, теперь, немного отдохнув, согревшись и подкрепившись, занимали позиции с гораздо более решительным видом. У окруженцев имелись с собой три миномета, два пулемета «Максим» и два противотанковых ружья. Все это тоже сразу пустили в дело.

Сержант Яшин подошел к Ловцу:

— Разрешите, товарищ капитан, мне с отделением и пулеметом на левый фланг? Там самое опасное направление, немцы могут обойти наши пушки.

— Иди, — кивнул Ловец. — Только не геройствуй.

— Не впервой, — усмехнулся сержант и, прихватив трофейный МГ-34, потащил вместе со своими бойцами пулемет к позициям.

Ловец смотрел ему вслед и думал о том, что эти люди — настоящие. Несгибаемые. Их можно морить голодом, морозить, бомбить — а они все равно будут драться. Потому что защищают Родину.

Первые выстрелы ударили, когда танки подошли на дистанцию прямой наводки. Астафьев, командовавший теперь тремя уцелевшими гаубицами, вел беглый огонь. Один снаряд сбил гусеницу головному «Панцер-4». Танк развернулся на месте и замер, разворачивая башню в поиске цели. Второй снаряд ударил в один из танков, идущих сзади — тот вспыхнул факелом. Еще дальше пехота прыснула из бронетранспортера, обездвиженного попаданием из третьей пушки.

Но остальные боевые машины продолжали движение, стреляя с ходу. Боялись, видимо, стрелять с остановок, находясь под прицелом серьезных пушек. Немецкие танкисты знали, что точное попадание 105-мм снаряда не оставит им шансов. Снаряды танков рвались вокруг позиций батареи, вздымая снег и землю. Но пока прилетали неточно. Это и спасало. Больше преуспели танковые пулеметчики. Их очереди хлестали по брустверам траншей, заставляя красноармейцев вжиматься в мерзлую землю.

Окруженцы дрались отчаянно. Левый фланг, где залег сержант Яшин с пулеметом, немцы пытались обойти через лес по большой дуге трижды. И трижды пулеметные очереди косили их, заставляя залегать и отползать. Отделение Яшина стреляло расчетливо, экономя патроны, но когда цепь приближалась на пятьдесят метров — их трофейный пулемет косил немцев, заставляя падать в снег и не давая поднять головы.

Рядом с Яшиным, прикрывая фланг, залегли двое бойцов с винтовками. Один, — тот самый парень с обмороженными ушами, — стрелял очень неплохо, закусив губу, и почти каждым выстрелом снимал какого-нибудь немца. Второй, — пожилой, с иконкой в вещмешке, — подносил патроны и перезаряжал ленты для пулемета.

— Держитесь, сынки, — приговаривал он. — Держитесь, родимые. Господь поможет. Прорвемся.

На краю леса, где теперь стояли гаубицы, замаскированные под елками, Астафьев раз за разом посылал снаряды в танки. Еще один «панцер» задымил, остановился. Другой, пытаясь объехать его, развернулся, подставив борт — и снаряд разворотил ему моторное отделение. Танк загорелся и окончательно встал. На узкой лесной дороге возник плотный затор из горящей бронетехники.

Но немцы не отступали. Они лезли и лезли, словно обезумев. Немецкий командир, видимо, пообещал своим солдатам какой-то неслыханный приз за эту батарею, и теперь они платили ради этого приза своей кровью. Они наступали пехотными цепями по глубокому снегу. Высоко поднимая ноги, переступая через сугробы, немцы шли прямо на грамотно расположенные Ловцом русские пулеметы, подрываясь на заранее расставленных в лесу минах, попадая еще и под точные выстрелы снайперов-десантников, сидящих на деревьях. Потерь у немцев в тот день было много… Тем не менее, они упорно продолжали атаковать, раз за разом «наступая на те же грабли». А ведь раньше попаданец слышал такое только про красноармейцев. Но, как выяснилось, немцы вполне могут повторять те же ошибки, если очень хотят прорваться…

Ловец помогал бойцам. Меняя позиции, он вел огонь из своей «Светки». Штатный оптический прицел «ПУ» помогал неплохо, и каждые несколько секунд очередной немецкий солдат, выскочивший из-за дерева, оседал в снег, сраженный метким выстрелом. Ловец поймал себя на мысли, что и без тепловизора уже вполне приспособился. Только он и винтовка. Только глаза, руки и холодный расчет…

Краем глаза он заметил какое-то движение слева, метрах в семидесяти от своей очередной лежки. Там, где кончалась траншея, занятая окруженцами, и начинался открытый участок, заваленный снегом, что-то происходило. Он вгляделся в прицел и рассмотрел получше.