Он поднял глаза, посмотрел на портрет Сталина на стене. Вспомнил тот день, 29 июня 1941-го, когда Верховный сорвался на нем, накричал, обвинил. И он, Жуков, которого считали железным, выбежал в соседнюю комнату и прослезился. Не от страха, а от обиды — от того, что война началась, а много чего не предусмотрели, что его советов не послушали, что все пошло не так, что страна оказалась не готова. Молотов его тогда успокоил, налил воды из графина, поднес стакан, потом привел обратно к Сталину в кабинет. Верховный тоже остыл, понял, что пустые эмоции в такой ситуации бесполезны. И с тех пор вопросы начали решаться…

— Да, новый маршрут быстрее позволит Ефремову прорваться к своим, — проговорил Жуков наконец, все еще глядя на карту. — Я сегодня же попробую получить подтверждение в Ставке и попрошу выделить резервы с оборонительного обвода Москвы. Двух бригад с артиллерией вполне хватит…

Вечер перед прорывом выдался тревожным. На флангах коридора не прекращался бой. Где-то далеко впереди в стороне фронта тоже началась канонада. А в центр плацдарма под покровом темноты пребывало все больше окруженцев.

Отряд Ловца собрался в условленном месте — на опушке леса в нескольких километрах от немецких позиций. Сюда же подтягивались ударные силы 33-й армии, готовые к маршу. Лыжные батальоны должны были идти вперед вместе с десантниками, пока обычная пехота держала фланги. Генерал Ефремов лично прибыл на исходный рубеж, чтобы командовать своими войсками.

Перед выходом Ловец видел его в штабном блиндаже при свете коптилок — осунувшегося, но все же собранного, упрямого. Ефремов обошел строй, вглядываясь в лица бойцов в сумерках. У многих имелись трофейные автоматы да немецкие гранаты-колотушки, засунутые за ремни. Но глаза у всех горели надеждой. Армия больше не сидела под немецкими обстрелами, словно мишень. Она двинулась в прорыв, и все бойцы сразу воспряли духом.

— Бойцы! — голос генерала, обратившегося к лыжникам, звучал твердо. — Сегодня мы прорываемся. Сегодня мы должны пробить коридор и выйти из окружения. Нас ждут на фронте. Две бригады идут нам на помощь с той стороны. Потому ударьте так, чтобы немцы навсегда запомнили: русские не сдаются даже в окружении! Вперед, за Родину! За Сталина!

— Ура! — прокатилось по рядам, но кричали не слишком громко, чтобы не услышали немцы.

Потом началась артиллерийская подготовка. С востока, со стороны своих, ударили «катюши», высвечивая небо яркими всполохами. Потом заговорила тяжелая артиллерия — те самые гаубицы, которые перебросили от Москвы на усиление прорыва. Тут и стрелки часов показали расчетное время.

— Пошли! — скомандовал Ловец, и лыжники двинулись на прорыв.

Рекс бежал впереди, рядом с разведчиками Ковалева, как всегда, указывая путь. Немцы, оглушенные артподготовкой, не сразу открыли ответный огонь. Заворыкино взяли сходу, а вот пока подошли к Желтухино, оккупанты опомнились. Из деревни застрочили пулеметы, заухали минометы. Снег вокруг взлетал фонтанами, перепахивая землю, смешиваясь с кровью тех лыжников, кому не повезло.

— В обход! — Ловец рванул по флангу, через лес, увлекая за собой десантников.

Но окруженцы, привыкшие воевать по-старому, все равно перли в лоб на Желтухино через простреливаемое заснеженное поле, обходя под огнем воронки, падая и поднимаясь снова. Сверху висели на парашютах немецкие осветительные ракеты, справа и слева от них взрывались мины, свистели пули. Но их отряд упорно атаковал, потому что назад дороги не было. Стоило застрять в снегу, потерять темп, и настигнет смерть. Они это понимали. И Ловец тоже понимал, потому и не старался отозвать лыжников Ефремова назад. Впрочем, этот отчаянный лобовой удар окруженцев отвлек немцев. Они прошляпили фланговый обход, и Ловец с десантниками ворвались в деревню, опрокидывая немецкую оборону.

После Желтухино оставалось сделать последний рывок, пройти через лес и ворваться в Лушихино. А там уже и свои совсем близко.

— Смирнов! Не ввязывайся в бой! — крикнул Ловец, перекрикивая стрельбу в Желтухино, где десантники и лыжники ударной группы 33-й армии добивали последних немцев. — Огибай справа! Ковалев, со мной вперед на Лушихино!

Разведчики и Рекс рванули вперед, указывая дорогу. Ловец бежал за ними, слыша, как свистят пули. Но останавливаться было нельзя. Нужно держать темп атаки, не давать врагам опомниться.

— Рассредоточиться! Входим в деревню малыми штурмовыми группами! — скомандовал он.

И в этот момент с противоположной стороны из-за деревни донеслось «Ура!» Вскоре те две бригады, которые пошли на прорыв с востока, ворвались в Лушихино почти одновременно с десантниками Ловца. Немцы, зажатые с двух сторон, заметались. Кто-то пытался отстреливаться, кто-то бросал оружие, кто-то бежал.

— Не стрелять! — скомандовал Ловец, видя при луне, как навстречу бегут люди в советской форме. — Это свои!

Он остановился рядом с Рексом. Овчарка тяжело дышала, высунув язык. А Ловец тоже чувствовал себя уставшим. И он продолжал стоять, опираясь на лыжные палки и глядя при свете луны и пожаров на то, как бежали навстречу по снегу красноармейцы в новых шинелях, с автоматами ППШ, с красными звездами на шапках-ушанках. Как командиры приветственно махали ему руками.

Попаданец смотрел на все это и не верил, что у него получилось спасти 33-ю армию. А между тем, окруженцы уже радостно кричали приветствия и обнимались с теми, кто вышел к ним навстречу. Все происходило как во сне. Ловец словно со стороны наблюдал, что его обнимали, хлопали по плечам, что кто-то рядом плакал, кто-то смеялся, а над деревней взлетали красные ракеты — сигнал: «Коридор открыт, армия выходит». Он видел лица окруженцев — изможденные, обросшие, с запавшими глазами, но — живые. Живые, потому что он спас их. Потому что они вырвались из окружения.