— Бери чуть выше! — орал Астафьев.

Второй выстрел оказался точнее. Снаряд второй пушки угодил рядом с гусеницей головного «панцера». Гусеница слетела, снарядные осколки ударили в борт. Танк дернулся, встал на месте. Но башня продолжала вращаться, ища цель.

— Твою мать! — выругался Панасюк, видя, как немецкий танк наводит свою пушку на позицию его пулемета.

Но тут ударило третье орудие. Его снаряд разорвался прямо перед танком совсем близко. И башню заклинило. Потом выстрелило еще одно, четвертое орудие, замаскированное под елками. И его снаряд прилетел уже точно. «Панцер» взорвался, башня отлетела в сторону.

Немцы залегли снова, начали отползать. Оставшиеся два танка огрызнулись огнем, ударив из своих пушек с перелетом и недолетом, потом, пятясь, отползли за поворот лесной дороги. Еще парой снарядов артиллеристы Астафьева пугнули вражескую пехоту. И пехотинцы отступили перебежками следом за танками.

— Есть! — заорали десантники. — Атака отбита!

Ловец выдохнул. Первый блин на этот раз получился не совсем комом. Астафьев оказался толковым артиллеристом. Но попаданец понимал: это только начало. Немцы скоро полезут снова. И придут они с более серьезными силами. А до этого будут бомбить, если позволит погода. А если низкая облачность не позволит штурмовать авиацией, то немцы нацелят свои орудия и начнут обстреливать пригорок с пушками, а потом опять попробуют атаковать.

Так и случилось. Последовал артобстрел, а после этого еще два часа отряд отбивал атаки. Снарядов становилось все меньше, люди выбивались из сил, но позицию держали. Уже одно орудие вышло из строя от огня немецких танков, а раненых и убитых становилось все больше, но десантники продолжали стрелять из уцелевших гаубиц, заодно поливая вражескую пехоту свинцом из трофейных пулеметов, захваченных на батарее.

Им удалось подбить еще два танка. Но, на смену подбитым боевым машинам уже лезли другие, спихивая горящие танки с дороги в сторону… И когда Ловцу показалось, что еще немного — и немцы прорвут оборону, из леса, со стороны противоположной врагу, донеслось протяжное: «Ура!»

Он обернулся. Из снежной пелены со стороны леса выходили люди. Они шли не в ногу, шатаясь от усталости, в выцветших шинелях, обмотанные тряпьем, но в руках они сжимали винтовки, и в глазах их горел тот самый огонь, который бывает только у людей, вырвавшихся из самого пекла. Это были красноармейцы 33-й армии. Окруженцы. Голодные и замерзшие бойцы, которые все еще решительно боролись с врагом и не собирались сдаваться.

Они снова отбили немецкую атаку. Уже четвертую подряд. Вернее, увидев, что к пригорку идет подкрепление, немцы отступили сами, прикрывая свой отход интенсивной стрельбой. А окруженцы все еще выходили из леса. Сначала разведчики и связные. Потом пошли группы покрупнее, и наконец потянулась целая колонна красноармейцев.

Стрельба стихла, немцы откатились за поворот лесной дороги, оставив по ее сторонам три подбитых танка, и наступила та особенная, звенящая тишина, которая всегда приходит после тяжелого боя — тишина, наполненная запахом пороха и стонами раненых. Ловец стоял на пригорке у разбитой старинной часовни, наполовину взорванной, и смотрел, как бойцы 33-й армии выбираются из снежной пелены вновь начавшегося снегопада. Их было достаточно много — сотни полторы. Не батальон, но явно больше роты. В грязных серых шинелях, обмотки вместо сапог у многих, лица обветренные, потемневшие от мороза, копоти костров и пороха. Они не шли маршем, а брели, проваливаясь в глубокий снег, поддерживая друг друга, таща на волокушах боеприпасы и пулеметы.

Впереди, опираясь на винтовку, словно на посох, шагал высокий худой капитан с перевязанной головой под шапкой-ушанкой, нахлобученной поверх окровавленного бинта. Рядом с ним — двое сержантов с автоматами «ППШ-41», злые, настороженные, готовые в любой момент открыть огонь. Капитан остановился метрах в двадцати от позиций Ловца, поднял руку. Колонна замерла.

— Кто старший? — крикнул он хрипло.

— Я, — попаданец шагнул вперед. — Капитан НКВД Епифанов Николай Семенович, позывной «Ловец».

Капитан с перевязанной головой несколько секунд всматривался в него, потом кивнул своим. Сержанты опустили автоматы.

— Да, мне так и передали, что Ловец на немецкой батарее встретит, — сказал капитан и вдруг улыбнулся губами, потрескавшимися от мороза. — Третью неделю, как мы из Ладного ушли. Немцы тогда нас выбили и пушки свои здесь поставили. А сейчас вот получили в штабе ваше сообщение, да нас и послали на прорыв идти в обход через лес. Ну, мы и просочились мимо их опорных пунктов. Вот и получается, что мы на свое прежнее место вернулись…

— Вернулись, — кивнул Ловец. Потом сразу спросил:

— Как звать-то вас, капитан?

— Майоров Петр Ильич. Командир 3-го отдельного стрелкового батальона 113-й дивизии. Вернее, того, что от батальона осталось, — комбат усмехнулся. — Сто сорок семь человек на сегодняшнее утро.

Ловец сказал:

— Заходите, располагайтесь на позициях. Немцы тут добротные траншеи и блиндажи понастроили. А пушки эти теперь наши. И снаряды к ним еще есть. Будем держать оборону вместе.

Капитан кивнул и махнул рукой своим. Колонна ожила, зашевелилась, потянулась к пригорку. А Ловец вглядывался в их лица — тех, о ком читал в сводках и воспоминаниях, но никогда, разумеется, не видел своими глазами. Окруженцы 33-й армии. Живые, настоящие. Они подходили, и десантники Ловца, вчера еще такие же измотанные, но сегодня сытые и уверенные в своих силах, почувствовав вкус побед, смотрели на прибывающих красноармейцев с удивлением и жалостью. Изможденные лица и поникшие фигуры окруженцев напоминали о голоде, холоде и безысходности.

Рядовой с пулеметными дисками от ручного пулемета в сумке через плечо, — диски пустые, только гремят, — остановился у костерка, разведенного на краю леса поодаль от батареи, протянул руки к огню и замер, закрыв глаза. На щеках его играл на бледном лице нездоровый румянец — верный признак начинающегося обморожения. Шинель на нем была прожжена в нескольких местах, там торчали заплаты. Видно, боец сам латал, как умел.

Двое других бойцов после перестрелки с немцами тащили за веревки волокушу с раненым. Раненый лежал неподвижно, закутанный в какие-то лохмотья. Те, кто тащил его, остановились, перевели дух. Один, — совсем молодой с обмороженными ушами, черными, как угли, — посмотрел на десантников и спросил тихо:

— Есть чего пожрать-то? Третьи сутки хлебной крошки во рту не было.

Десантники ему тут же сунули в руки трофейные галеты. Парень взял пачку галет, повертел в руках, вынул одну галетину, остальные сунул за пазуху, и начал жевать медленно, с видимым усилием — десны у бойца кровоточили, челюсти, отвыкшие от еды, плохо слушались. Изо уголка рта сочилась кровавая слюна.

— Ты чего такой квелый? — спросил кто-то из десантников.

— Тяжело в окружении, — ответил парень. — Некоторые слабые совсем стали, идти не могут. Мы их в землянках оставляем у партизан, чтобы оклемались маленько. Завтра, может, тоже к нам сюда выйдут…

Ловец слушал этот разговор и смотрел, как окруженцы заполняют заснеженную поляну между батареей и краем леса. Его внимание привлекла женщина в мужской шинели, перетянутой брезентовым ремнем. Она перевязывала раненого прямо на снегу. Руки ее тряслись от холода и усталости, но бинт ложился ровно, привычно.

Недалеко от нее на бревне сидел боец лет сорока с перевязанной ногой и седой щетиной на впалых щеках. Он выглядел спокойным. Положив рядом свою винтовку, читал газету. Ловец своим острым зрением снайпера разглядел: «Правда» за начало февраля 42-го. Попаданец помнил статью, прочитанную в интернете о том, что окруженцам газеты с самолетов сбрасывали исправно, в отличие от остального… Бойцы эти газеты, в основном, для самокруток и утепления обуви использовали. А этот грамотей читал на морозе, несмотря на ранение!

Чуть поодаль трое бойцов разбирали свои пожитки. Они развязывали тощие вещмешки, в которых было только самое необходимое: сухари, точнее, те крошки, что от них остались, патроны, гранаты, какие-то тряпки, вроде запасных портянок… Один из бойцов, самый пожилой, вытащил из своего «сидора» маленькую иконку, перекрестился и спрятал обратно. Ловец заметил, поймал его взгляд — взгляд человека, который прошел через ад и не потерял веру.