— Давно в окружении? — спросил Ловец, когда к нему подошел тот самый капитан с перевязанной головой.

— С начала февраля, — ответил тот. — Уже месяц, считай. Вышли тогда к Вязьме форсированным маршем, думали — вот она, победа. А немцы ударили с флангов, перерезали дороги, оставили нас без снабжения. И пошло… — он махнул рукой. — Сначала снарядов не стало, потом патроны кончаться начали, а в последнее время и жрать нечего стало. Последних лошадей съели еще 23 февраля. Потом уже доедали объедки какие-то. В последние дни кору, мох, шишки да побеги хвои завариваем вместо супа. Вон, — он кивнул на котелок, подвешенный над костром, разведенным окруженцами, — похлебка из столярного клея. Нашли в разбитом амбаре в лесу на хуторе. Думали, отрава, а ничего, живы пока.

— Из столярного клея? — переспросил Ловец.

— Ага. Развели в воде, покипятили. Невкусно, но есть можно. Все-таки на костной муке этот клей делается. Немцы тоже так применяют его. Пленные сказывали, что и у них там с продовольствием неважно. Почти как у нас. Они нашу 33-ю армию здесь под Вязьмой окружили, а Калининский и Западный фронты, Конев и Жуков, получается, по всему Ржевско-Вяземскому выступу в полуокружении немцев держат.

Капитан говорил спокойно, буднично, словно рассказывал о том, как картошку сажают. И этот спокойный тон поразил Ловца сильнее, чем если бы он возмущался и жаловался. Он говорил это, а Ловец слушал и понимал: вот она, настоящая Великая Отечественная. Не та, которая демонстрируется в фильмах, а истинная — с окружениями целых армий, клеевой похлебкой, обмороженными ушами и газетами вместо портянок.

— Смирнов! — крикнул Ловец. — Организуй питание для прибывших. Пусть разведут гороховый концентрат в котлах, наварят суп. И чаю горячего тоже — побольше.

Смирнов, который все это время находился неподалеку и тоже наблюдал за прибывающими окруженцами, козырнул и побежал распоряжаться.

— У вас к чаю и заварка есть? — переспросил капитан Майоров недоверчиво.

— Есть, — ответил Ловец. — И другая еда тоже есть. И снаряды к этим пушкам — вон, на кладбище склад нашли, немецкий. Там много всего спрятано было.

Майоров посмотрел на орудия, на ящики со снарядами, на десантников, которые деловито сновали между позициями, и покачал головой:

— Не верится даже такой удаче. Прямо как в сказке! Вы откуда такие взялись?

— Я пришел из-за линии фронта на лыжах с небольшой группой, — честно сказал Ловец. — Собирал заблудившихся парашютистов, устраивал рейды по тылам немцев и пробивался к вам.

Майоров кивнул, проговорив:

— Да, про десант слухи ходили. Но, не дошли почему-то до нас те десантники…

— Как же не дошли? Вот же мы, — улыбнулся Ловец.

Они стояли на пригорке у разбитой часовни, и солнце, пробившееся сквозь облака, когда снег снова прекратил падать и подул ветер, освещало их лица. Война продолжалась, впереди были новые бои, новые потери, новая кровь. Но в этот момент, глядя на то, как окруженцы 33-й армии вместе с десантниками окапываются на захваченной батарее, как делят продовольствие и патроны, как перевязывают раненых и готовятся к новым атакам, Ловец вдруг понял самое главное: он здесь больше не попаданец из будущего. Он — свой. Он — уже часть этого мира, этой войны, этой советской армии. И разбитый тепловизор, как и все остальные «приблуды», оставленные Угрюмову, больше не имели для него значения. Потому что настоящее было здесь, вокруг него — в этих людях, в их глазах, в их руках, сжимающих оружие.

И вместе они выстоят. Его отряд и 113-я стрелковая дивизия. Та самая, что с другими частями 33-й армии подошла к Вязьме в конце января, перерезала железную дорогу Вязьма — Брянск и вела непрерывные атаки на подступах к городу. Теперь, судя по всему, от дивизии осталось одно название. Но, треть батальона капитана Майорова все-таки уцелела. И теперь у них на двоих снова был в распоряжении почти батальон, причем с неплохим вооружением, пополненным за счет трофеев, и даже с гаубицами.

— Расскажите мне обстановку последних дней, — попросил Ловец, отводя комбата в сторону.

Ему не хотелось мешать бойцам в их коротком отдыхе, который дала передышка в боевых действиях, наступившая после отбитых немецких атак. Окруженцев уже обступили десантники, протягивая им трофейные продукты и кружки с горячим чаем. Они оживленно беседовали, укрепляя новое боевое братство десантуры и пехоты.

Комбат рассказывал немного сбивчиво, но по делу. Говорил, что 33-я армия с начала февраля в полном окружении. Снабжения нет, боеприпасы на исходе, люди пухнут с голоду, но держатся. Немцы каждый день атакуют, подтягивают свежие силы. Командующий, генерал Ефремов, приказал стоять насмерть. Штаб армии переезжал несколько раз, сейчас где-то в районе Желтовки, связь с Большой землей плохая, многие части понесли очень серьезные потери. Оборона держится отдельными очагами. Десантники, выброшенные в январе и феврале, до сих пор на помощь к окруженным войскам не приходили. Кавалеристы Белова тоже где-то рядом, но связи и с ними почти нет.

— Немцы, — говорил комбат, жадно глотая на ходу горячий чай из металлической кружки, которую принесли и ему, — они не лезут в лоб, они хитрят. Окружили нас плотно, как волки, и ждут, когда мы сами сдохнем. А мы не сдыхаем, мы деремся. Только сил уже нет, товарищ Епифанов. Совсем нет сил.

— Теперь появятся, — ответил Ловец, глядя на свои орудия. — Пока у нас есть пушки и снаряды, мы отсюда не уйдем.

Он посмотрел на небо. Просвет в облачности снова сомкнулся. Снегопад кончился, но летная погода пока не установилась, а немецкие пилоты при такой низкой и плотной облачности, обычно, не летают. Значит, сегодня и дальше будут продолжаться атаки танков и пехоты. И к этому надо готовиться. Нельзя расслабляться.

— Ковалев! — крикнул он, увидев своего главного разведчика. — Усилить наблюдение за дорогой! И в лесу тоже организуй посты, если немцы оттуда сунутся. А то что-то они притихли. Не к добру это.

Воспользовавшись передышкой, Ловец пригласил Майорова в свой блиндаж. Там они сидели на ящиках из-под снарядов, греясь возле печки, которую уже кое-как починили бойцы. Командирам подали суп из концентрата, принесенный десантниками. Майоров курил трофейную сигарету, глубоко затягиваясь и глядя на дым, тающий в морозном воздухе. Ловец рядом грел руки о котелок с супом.

— Давай уже на «ты», Николай, — неожиданно предложил комбат.

Ловец кивнул, соглашаясь, потом спросил:

— Слушай, Петр, ты что про генерала Ефремова знаешь?

Майоров отхлебнул горячего чаю, поморщился — слегка обжегся, но кружку не отставил.

— Знаю не так и много, как все, — ответил он. — Близко не знаком, конечно, я ж командир батальона, а он командующий армией. Но видел его много раз. И на совещаниях бывал, и в расположение он к нам приезжал.

— Какой он? — Ловец смотрел прямо в глаза.

Комбат задумался, подбирая слова. Потом сказал:

— Упрямый человек. Требовательный. С подчиненными строг, но справедлив. Красноармейцы его уважают. Потому что он сам в окопах бывает, под пули лезет. Не как некоторые там… — он махнул рукой в сторону востока, где осталась Большая земля.

— А про этот ваш прорыв к Вязьме, что думаешь? — продолжил Ловец. — Правильно ли Ефремов сделал, что так стремительно рванулся в прорыв?

Майоров ненадолго замолчал, докурив, бросил окурок в сторону печки. Ловец не торопил — понимал, что вопрос сложный, что капитан сейчас решает, можно ли говорить откровенно с человеком, которого видит впервые, тем более, если этот человек служит в НКВД.

— Слушай, — наконец заговорил Майоров, понизив голос. — Ты человек проверенный, раз с особым заданием сюда пришел. Не каждый ваш брат из НКВД в немецкий тыл полезет и немецкую батарею захватит… Я тебе скажу так: генерал Ефремов — военный до мозга костей. Он приказ получил — он его выполняет. Ставка сказала: «Вязьму брать!» — он и повел армию. А что соседи не подстраховали — это не его вина.

— Кто же виноват? Генерал Голубев? — уточнил Ловец.