— Переведи ему, — спокойно сказал Ловец. — Если он сейчас не скажет, где склад, я его лично отведу на мороз, раздену догола и привяжу к стволу его же пушки. И пусть он молится, чтобы его «свои» пришли поскорее. Потому что к утру он превратится в ледышку. А если скажет — останется в тепле, получит еду и, когда придем к своим, будет отправлен в лагерь для военнопленных, где его не убьют.

Фельдшер перевел. Рядовые немцы побелели еще больше. А фельдфебель, почувствовав стальную хватку на своем плече и поняв, что этот русский не шутит, сломался. Он заговорил быстро, сбивчиво.

— Говорит, — переводил Андрей, — что склад на старом кладбище, за деревней. Немцы замаскировали его под могилы. Снаряды в ящиках зарыты в землю, сверху кресты поставили. Чтобы русские не нашли, если сунутся. Указателей нет, надо по компасу идти: от часовни строго на запад сто двадцать метров. Первые пять могил от края кладбища.

Ловец кивнул, отпустил плечо немца. Рыжий обмяк на табурете.

— Спасибо, — сказал Ловец по-русски. Потом добавил, обращаясь к Кузьмичу, стоявшему в карауле вместе со своими бойцами: — Накорми немцев и оставь здесь под охраной. Если врут — завтра расстреляем.

Он вышел из блиндажа и чуть не столкнулся с Ковалевым. Тот был возбужден, но говорил тихо:

— Товарищ капитан, там такое… Я с разведчиками в деревню сунулся, по вашей команде. В сгоревшие дома. Думал, может, немцы что-то все-таки целым оставили. А там люди!

Ловец насторожился:

— Какие люди? Местные?

— Так точно. В подполе уцелели, — доложил разведчик. — Дом сгорел, а погреб с земляным перекрытием остался. Они там и сидели, как мыши, боялись нос высунуть, пока стрельба шла. А как услышали нашу речь, вылезли. Трое мужиков, баба с малым дитем, да старуха. Голодные, замерзшие, но живые.

— Веди, — коротко бросил Ловец.

Они прошли через вырубку к тому, что осталось от деревни Ладное. Черные печки, оставшиеся от изб, торчали из-под снега над пепелищами, словно черные памятники на могилах на фоне снега. У одного из таких остовов, где уцелела часть бревенчатой стены, в темноте толпились бойцы. Кто-то уже протягивал местным сухари, кто-то — кружку с горячим чаем из трофейного термоса.

Ловец подошел ближе. При свете десантного карманного фонарика с разноцветными светофильтрами для подачи сигналов, он разглядел их. Трое мужиков. Один совсем старый и двое лет тридцати-сорока. Все худые, обросшие щетиной, в рваных полушубках и залатанных валенках. С ними — молодая женщина, закутанная в платок. Она прижимала к груди годовалого ребенка, который, к удивлению Ловца, не плакал, а лишь сопел. Еще была старуха, закутанная в какие-то лохмотья и ссохшаяся, словно сушенный гриб. Она сидела на обгоревшем бревне нижнего венца дома и смотрела на десантников выцветшими глазами.

Один из мужиков, самый старший, с окладистой бородой, шагнул навстречу, поклонился:

— Спасибо, родимые, что подсобили. Я Елистратов Федор Михайлович, пасечник. Мы тут уж третьи сутки в погребе хоронились, как немцы деревню пожгли. Думали, конец нам. Дочка моя Фекла, — он кивнул на бабу с ребенком, — без мужа осталась, его в первый же день расстреляли. За то, что нашим красноармейцам хлеб возил. Да только ушли от нас те красноармейцы недавно. А немцы зашли и всех расстреляли возле кладбища. Маленькая у нас деревня была. Десять дворов всего.

— А вы как живы остались? — прямо спросил Ловец, вглядываясь в их лица.

— А мы в лес убегли, когда немцы заходили, — ответил мужик. — В лесу отсиделись. Мои сыновья Егор да Кирилл на лесозаготовках трудились. Каждую тропку в лесу знают. А как немцы из деревни ушли, так мы и вернулись. Думали, хоть добро какое спасти, ульи с пчелами. Ан нет, все спалили, ироды. Только погреб и уцелел. В нем и сидели. Боялись, что немцы опять нагрянут. А тут стрельба, мы и притихли. А потом слышим — русская речь! Думали, померещилось. Ан нет, вы пришли!

Ловец смотрел на эту семью мирных людей, чудом уцелевших в горниле войны. Он слушал их простой, но страшный рассказ про то, как оккупанты расстреляли всех жителей деревни, не пощадив даже маленьких детей, а потом сожгли все дома. И внутри у него вскипала ярость. Ему хотелось немедленно вернуться в блиндаж, где он приказал держать в тепле пленных фрицев, чтобы расправиться с ними на месте. Они вполне заслужили, чтобы с ними поступили таким же образом, как они сами недавно поступили с мирным деревенским населением. И лишь усилием воли бывший «музыкант» сдержал свой порыв.

Тут он заметил, как Смирнов, стоящий чуть поодаль, нахмурился. Сержант госбезопасности явно что-то обдумывал и смотрел на пасечника и его сыновей с плохо скрываемым подозрением.

— Накормить их, — приказал Ловец. — Дать теплую одежду, что от мертвых немцев осталась. Разместить в крайнем блиндаже. Там печку гранатой разметало, но починить можно. И нары там есть.

— Так точно, товарищ капитан, — козырнул Ковалев и тут же занялся размещением спасенных.

Ловец отошел в сторону, жестом подозвал Смирнова, спросил:

— Ну, чего ты на них смотришь, как коршун?

Смирнов понизил голос, сказал почти шепотом:

— Странно это все мне, товарищ капитан. Немцы деревню сожгли, людей расстреляли. А эти — целы. В погребе сидели. Немцы на батарее что же, не знали, что в погребе можно спрятаться? Дом сожгли, а подпол проверить не догадались? Не верю я в такую историю. Немцы — народ дотошный. Они бы обязательно все перепроверили. А тут — прямо везение какое-то необыкновенное. Пересидели под самым носом у немцев! Да и сыновья у этого пасечника — мужики здоровые, лесорубы, а почему-то в армию не призваны. Может, они специально немцами оставлены для диверсий? Может, служили в этой деревне полицаями? Или просто предатели, что с немцами сотрудничали, а теперь к нам переметнуться решили? Выяснять нужно эти вопросы.

Доводы Смирнова казались вполне резонными. Ловец тоже обратил внимание на эту странность, что не в армии почему-то мужики.

— Согласен, — тихо ответил Ловец. — Проверь их. Поговори с ними, понаблюдай, что делать будут. Если они и вправду мирные жители, обижать нельзя. Если же немцы их подослали, или сами они полицаи — то завтра разберемся. А пока — пусть идут в блиндаж и греются. Потом допросишь по одному.

Смирнов кивнул и исчез в темноте. Ловец вернулся на позиции батареи. Подошел к орудиям, где Астафьев со своими артиллеристами колдовал над прицелами, пытаясь нацелить стволы точно на дорогу. А его бойцы-артиллеристы, которых, действительно, набрался уже целый взвод из автоматчиков, снайперов и пулеметчиков, подвозили на лыжных волокушах снаряды.

— Склад нашли, товарищ капитан, — доложил Астафьев довольно. — Точно, как вы сказали. То есть, как пленный немец вам сказал. На кладбище снаряды упокоили фрицы. Ящики в могилы зарыли, сверху кресты воткнули. Хитро придумали, гады. Мы уже два десятка ящиков вытащили, скоро остальные перетаскаем. Снарядов теперь завались!

— Добро, — кивнул Ловец. — Теперь мы тут повоюем. Готовь расчеты. На рассвете, если полезут, встретим как положено.

Астафьев козырнул и вернулся к работе. Ловец снова подошел к блиндажу, где Ветров мучился с рацией. Связист сидел злой, взлохмаченный, крутил ручки настройки.

— Ну что там слышно из штаба 33-й армии? — спросил Ловец, хотя и так видел ответ.

— Глухо, товарищ капитан. Ничего не слышно. То ли атмосфера такая после снегопада, то ли немцы глушат. То ли у Ефремова радиомолчание соблюдают и нарочно не отвечают. Но в ответ на мои радиограммы — тишина. Я и на запасной частоте пробовал, и на аварийной. Ни ответа, ни привета.

— Продолжай пробовать, — приказал Ловец. — Через час еще раз. И еще. До рассвета нам нужно связаться с Ефремовым. Без поддержки мы здесь долго не продержимся, если немцы бросят на нас крупные силы.

— Есть продолжать, — устало ответил Ветров, вновь прижимая наушники к ушам.

Ловец вышел наружу. Мороз щипал лицо. Он обошел позиции, поговорил с бойцами, проверил посты. Все были на местах, усталые, но достаточно бодрые. Дозорные вглядывались в темноту, прислушивались к ночным шорохам. Разведчики Ковалева, сменяя друг друга, патрулировали окрестности на лыжах.