Бородач, услышав приговор, дернулся, попытался встать, но его прижали к земле.

— Помилуйте! — закричал он. — Я ж вам помог! Я ж сказал, что немцы на погосте еще и склад с едой прячут! Если б не я, вы б никогда не нашли!

— Нашли бы, — спокойно ответил Зимин. — Не только ты об этом сказал, немцы пленные тоже разговорились… А ты, Игнат, не думай, что служба оккупантам тебе простится за одну подсказку. Ты людей своих продавал, соседей выдавал, девок немцам поставлял. Ты не просто полицай, ты настоящий разбойник.

Старший из сыновей с испуганным лицом и трясущимися губами, вдруг заговорил:

— Я не хотел! Батя заставил! Простите, братцы, век буду Бога молить!

— Бога? — переспросил партизан Степан. — А когда ты моего друга Семена Кузнецова пытал, ты Бога не вспоминал? А когда его жену насиловали всей кодлой, вы Бога не боялись?

Младший сын замолчал, опустил голову. Понимал, что оправданий нет.

Зимин посмотрел на Ловца:

— Что скажешь, капитан? Ты человек из НКВД, тебе по должности положено судить.

Ловец помолчал. С одной стороны, юридически все было правильно — полицаев полагалось судить военным трибуналом. С другой — где здесь, в лесу, взять настоящий трибунал? А отпустить их нельзя — завтра же убегут к немцам, приведут карателей, устроят диверсии…

— Ваш суд, партизанский, — ответил он наконец. — Вы их опознали, вы свидетели и кровники. Но если спросите мое мнение — таким, как они, пощады нет.

Зимин кивнул, словно только и ждал этих слов.

— Слышали? — обратился он к пленным. — Капитан правду сказал. Пощады вам нет.

Он повернулся к партизанам, громко огласив приговор:

— По законам военного времени, за измену Родине, за пособничество врагу, за убийства мирных жителей — приговариваются к смертной казни через повешение. Все трое. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит.

Баба взвизгнула, заорала в голос, напугав собственного грудного ребенка, который громко заплакал. Старуха забормотала молитву громче, начала креститься.

— А этих? — спросил Степан, кивая на женщину и старуху с ребенком.

Зимин задумался. Потом сказал:

— Бабу с ребенком — проверить. Если не замешана в карательных акциях, отправить в лагерь для перемещенных лиц, когда к своим выйдем. А старуху… — он посмотрел на ссохшуюся фигурку. — Старуха, похоже, совсем плоха. Не довезем. Пусть тут остается на пепелище. Если выживет — сама решит, куда идти. А не выживет — родная земля ее заберет.

Партизаны одобрительно заголосили, потащили осужденных к осиновой рощице на краю леса. Кто-то уже накидывал веревку на сук.

Ловец смотрел на казнь, когда сбоку подошел Майоров.

— Пойдем, — сказал комбат. — Тут уже без нас закончат.

— Тяжелое зрелище, — заметил Ловец.

— Не легкое, — согласился Майоров, закуривая. — Хотя понимаю — правильно все. Не подумай, что мне жаль этих людей — они заслужили свою участь. Просто смерть, даже справедливая, всегда остается смертью. И привыкнуть к ней трудно. В бою — дело другое. Либо ты убиваешь врага, либо он убивает тебя. А предатели — хуже врагов. Враг наш немец понятно, что с нами воюет. А эти — свои, украинцы, а продают за миску похлебки… И вот это тяжко, конечно…

Они помолчали, глядя, как партизаны заканчивают свое дело. Трое полицаев уже раскачивались в петлях…

— Ладно, — сказал Ловец. — Мне пора. Проводников дашь?

— Дам, — кивнул Майоров. — У меня есть два толковых парня, местные, из-под Знаменки. Они тут каждый овраг знают и в штабе в Желтовке бывали. Посылал я уже их с поручениями. На лыжах, опять же, ходить умеют. Так что доведут тебя до штаба, даже не сомневайся. Не так далеко отсюда. Сплошного фронта вокруг пока нет. Немцы свои опорные пункты понастроили в деревнях, посты расставили на перекрестках дорог, а между ними — лес. Можно пройти, если осторожно. Днем лучше не соваться, а ночью — запросто. Главное — на собак не нарваться. А то у них в последнее время патрули с собаками шастают.

— Понял, — Ловец кивнул. — Спасибо за науку.

— Тебе спасибо, капитан, — ответил Майоров, протягивая руку. — За пушки, за продукты, за все. Без твоих подарков мы бы тут не выстояли.

— Теперь выстоите, — твердо сказал Ловец. — А я добьюсь, чтобы дали приказ вам на выход.

Они пожали руки, и Ловец пошел к своему отряду, который уже ждал его на опушке. Десантники встали на лыжи. Смирнов раздавал им последние указания. Панасюк проверял, надежно ли уложены пулеметы на волокушах. Ковалев с проводниками уточнял маршрут у тех двух бойцов, которых прислал комбат в качестве проводников.

Ловец бросил прощальный взгляд на позиции. Вдруг там, у блиндажа с ранеными, мелькнула женская фигура — Клавдия. Она стояла и смотрела в его сторону. Ловец помахал рукой, она ответила. И этого ему было достаточно.

— Вперед, — скомандовал он, чтобы не растягивать прощание.

Лыжи заскрипели, отряд двинулся в лес. Проводники, два молодых парня в замызганных маскхалатах поверх шинелей, уверенно вели их между деревьями, обходя открытые места, держась теневой стороны, где снег был глубже, но и заметить их было труднее.

Ловец шел вторым, сразу за проводниками, и думал о Клавдии. О том, как она улыбалась ему сквозь копоть и усталость. О том, как целовала его в траншее под пулями. О том, что в ней было что-то родное, близкое, почти забытое — та самая женская сила, которая держит мужчину на плаву, когда все вокруг рушится.

И еще он думал о Полине. О той, что осталась в Поречной, в лазарете на базе. Умная, сдержанная, с глазами, в которых читалась глубокая, выстраданная мудрость. Она не бросалась на шею, не строила глазки, но в ней чувствовалась надежность. Такая не предаст, не обманет, будет рядом до конца.

Две женщины. Две санитарки. Обе — на войне, обе каждый день смотрят смерти в лицо. И такие разные. Клавдия — порывистая, эмоциональная, открытая. В ней кипела жизнь, несмотря на смерть вокруг. Она улыбалась даже тогда, когда недалеко падали снаряды. Она смеялась звонко, как смеялась когда-то Лена — та, из прошлой жизни, что предала его. И это сходство тревожило Ловца. Не повторится ли история? Не обожжется ли он снова?

Полина — другая. Тихая, спокойная, заботливая. Она не смеялась звонко, она лишь улыбалась сдержанно, уголками губ, но в этой улыбке было столько тепла, что хватало на всех вокруг. Она не строила глазки, но, когда смотрела на него, — заглядывала в самую душу. Ловец поймал себя на мысли, что сравнивает их, и это сравнение ни к чему не приводит. Обе хороши. Но война не позволяет выбирать, война только берет. И неизвестно, кого из них он увидит снова. И увидит ли вообще?

Ловец все думал и думал о женщинах, перебирая в памяти два лица. Одно — брюнетки с голубыми глазами и звонким смехом, другое — блондинки с тихой улыбкой и глубоким взглядом крупных серых глаз. Война соединяла и разлучала, дарила встречи и отнимала надежды. И только время могло показать, кто из них останется в его жизни, а кто уйдет, как уходит навсегда в прошлое лыжня позади, заметаемая пургой.

— Товарищ капитан, — прервал его мысли проводник, ефрейтор по фамилии Панченко, оборачиваясь. — Там впереди часто бывает немецкий патруль с собаками. Придется обходить по оврагу, где замерзший ручей, там снег намело по пояс, но пройдем на лыжах.

— Веди, — коротко ответил Ловец, отгоняя лишние мысли.

Сейчас главное — дойти до штаба Ефремова, выполнить задание, вывести людей из окружения. А женщины… Женщины подождут. Если судьба — увидятся еще они. А нет — значит, не судьба.

Отряд двинулся дальше, направляясь на этот раз прямиком к штабу 33-й армии, туда, где решалась участь тысяч людей, оказавшихся в окружении. Вскоре они углубились в овраг. Идти становилось все труднее. Снег в низине был рыхлым, глубоким — по пояс, а местами и по грудь.

Лыжи вязли, приходилось переставлять их с усилием, интенсивно работая палками. Проводники шли первыми вместе с разведчиками Ковалева. Они прокладывали лыжню. За ними — Ловец, потом остальные бойцы отряда «Ночной глаз», растянувшиеся длинной вереницей.