— А Ефремов? — спросил Ловец.

— А Ефремову Белов сообщит, — твердо сказал Васильев. — Передадим, что помощь уже здесь. Не бумажная, а настоящая. Ты со своими лыжниками, я с конниками, а там, глядишь, и еще десантники с партизанами подтянутся. Сколько у тебя людей?

— Двести тридцать семь, — ответил Ловец. — Плюс раненых тридцать шесть, они пока в госпитале.

— Хм, так это уже почти батальон, — Васильев хмыкнул с удовлетворением. — У меня — пятьдесят семь всадников, но каждый за троих воюет. Давай к вечеру составим план. Куда бить, чем бить, когда отходить. А я за это время устрою тебе связь со своим корпусом и с Ефремовым.

Он шагнул к двери, но на пороге обернулся.

— И еще, капитан. Ты это… прости, что не поверил тебе сразу. Там, при трофеях… Война, нервы. Думал, еще один самозванец объявился. А ты, оказывается, всерьез воюешь.

— Бывает, — пробормотал Ловец.

Васильев хотел что-то еще сказать, но передумал. Кивнул и вышел из штабной избы, осторожно притворив за собой дверь, чтобы не выпускать драгоценное тепло.

Старший политрук Пантелеев не пошел сразу выполнять поручение капитана Епифанова. Вместо этого он остановился на крыльце соседней избы, присел на заснеженную ступеньку и, достав из планшета карандаш, начал быстро писать что-то в маленьком блокноте.

Рука его не дрожала. Он вообще давно отучил себя от лишних эмоций. Они выдают признаки слабости, а слабость в его положении была непозволительной роскошью. Еще с девятнадцатого года, когда ему только исполнилось семь лет, его отца, сельского кулака, забрали красные в пять утра, как саботажника продразверстки, и расстреляли во дворе, а мать вытащили за волосы из дома и потом закололи штыком в сарае, после того, как надругались над ней. С того момента он определил для себя главное правило выживания при новой власти: никакой тени в биографии быть не должно.

Он рос в детском доме. Вел себя тихо. Но, однажды ночью он поджег этот детский дом, чтобы скрыть все следы своего происхождения. Ведь вместе с деревянной постройкой сгорели и папки с личными делами воспитанников. И он не горевал, что на пожаре погибли почти все воспитанники и преподаватели. Никто тогда не понял, что поджог совершил именно он. Подумали на врагов революции.

А ему это происшествие сошло с рук. Наоборот, ему стало легче, потому что перевели в другой детский дом, в другой город. Туда отправили его одного. И там лучше кормили. Да еще и дали на новом месте фамилию Пантелеев, которой он назвался, взяв ее от другого ребенка, сгоревшего на пожаре так, что было уже и не опознать. Сообщив в канцелярии, что он сын рабочих, погибших в Гражданскую, он сразу изменил к лучшему свое положение. Дети перестали дразнить его сыном кулака, наоборот, на новом месте все жалели, как сиротинушку и погорельца. И никто никогда эти его слова не проверял, никто не заподозрил, что он вовсе не Пантелеев. Да и кто же не поверит испуганному ребенку, пережившему пожар, устроенный саботажниками?

В старших классах он прилежно учился, стал сначала пионером, потом — комсомольцем. Когда призвали в армию, сделался активистом и политинформатором. Когда вступил в партию, ему было двадцать два. Молодой, горячий, только что назначенный комсоргом полка, он был отправлен командованием на курсы при Военно-политической академии имени Ленина…

Политруком он выпустился с курсов еще перед Зимней войной. С тех пор он всегда старался быть для командования «правильным». Постоянно держался за буквы инструкций. Исполняя все пункты неукоснительно, он искренне считал, что искупает этим и свое происхождение из семьи кулаков, и то преступление с пожаром… Он никогда не позволял себе на людях усомниться в идеалах, провозглашаемых партией. Потому что ему казалось, стоило усомниться однажды — и все, что он построил за эти годы, вся его карьера, которая и была для него жизнью, рухнула бы, как карточный домик.

И вот теперь появился этот капитан Епифанов. С его странным ночным прицелом иностранного производства, с его лыжниками в балаклавах и на иностранных лыжах, с его безалаберным отношением к записям в документах, к журналам и инструкциям. Пантелеев не был дураком. Он видел, что капитан воюет умело, что люди за ним идут, что потери минимальны, а трофеи — огромны.

Но для Пантелеева эти обстоятельства значили мало. Потому что Епифанов воевал, нарушая инструкции. Потому что его методы нигде не были прописаны и официально одобрены. К тому же, капитан вел себя с ним слишком нагло. Совсем не так, как позволяли себе другие командиры вести себя по отношению к политработникам…

А еще в позах и взглядах этого Епифанова проскакивало нечто столь угрожающее, что Пантелеев его побаивался. Этот человек не вписывался в инструкции, не помещался в привычные рамки. И потому Пантелеев не знал, чего от него следует ожидать. Он терялся в догадках. А вдруг это провокация? Вдруг наверху кто-то поднял дело того сгоревшего детского дома и решил докопаться до истины, развивая расследование на предмет того, не затаился ли сын врага-кулака и малолетний поджигатель в десантных войсках, и не ожидает ли он подходящего момента, чтобы переметнуться к немцам? Вдруг его, Пантелеева, проверяют через этого капитана, присланного из НКВД?

С другой стороны, старший политрук понимал, что имейся подобные основания у командования, и с ним обошлись бы сразу очень сурово. А раз действуют опосредованно, пытаясь, возможно, через этого капитана выяснить какие-то детали, то неопровержимых доказательств против него у системы нет. И все равно, лучше бы от этого Епифанова избавиться.

Пантелеев вздохнул, думая об этой вероятности. Он писал рапорт. Подробный, честный, без утайки. Хотел упредить, описав все: и как капитан Епифанов с отрядом лыжников присоединил к себе десантников, и как они разгромили немецкие гарнизоны, и как взяли склад с трофеями, и как теперь к ним присоединились кавалеристы Белова. Он решил, что напишет, что лично наблюдал за действиями капитана и не обнаружил признаков предательства или шпионажа. Напишет, что капитан пользуется авторитетом у бойцов, воюет храбро и умело, добивается результатов. Может, тогда этот капитан из НКВД прекратит смотреть на него с таким подозрением? Или его побыстрее отправят куда-то на повышение?

Закончив писать, Пантелеев поставил подпись и заверил личным шифром. Теперь рапорт был готов, чтобы отправить его по инстанциям. Вот только, через кого же передать наверх бумагу в этой лесной глуши? Это был вопрос совсем не праздный. Но, с появлением кавалеристов, решение этой бюрократической задачи уже не казалось Пантелееву столь безнадежным, как раньше. У майора Васильева явно имелась прямая связь с командованием.

Он поднялся со ступеньки крыльца и направился к бойцам. Как только Пантелеев написал рапорт, ему самому стало легче. Теперь не нужно больше думать, как все сформулировать. К тому же, бумажная работа всегда успокаивала его, приглушая старую детскую травму психики. И он уговаривал себя, что ему нужно просто делать свою работу. А капитан все-таки в чем-то прав: людей надо подбодрить. Они устали в рейде, проголодались и замерзли.

Когда Пантелеев подошел к десантникам, объявив построение, он увидел в глазах у них не только усталость, но и тот самый искренний огонь веры в лучшее, который делает красноармейца верным продолжателем дела Ленина. И это Пантелееву нравилось, поскольку укладывалось в идеологическую схему управления массой.

— Товарищи десантники! — его голос, привычный к митингам, звучал громко, уверенно. — Товарищи бойцы! Поздравляю вас с успешным выполнением боевой задачи! Вы разгромили вражеский гарнизон, захватили богатые трофеи и не понесли потерь. Это — результат высокой организованности, дисциплины и боевого мастерства! Вы проявили себя, как верные ленинцы и строители коммунизма. Вы сегодня сражались с немцами не только ради изгнания их с родной земли, а и ради лучшего будущего для всего народа. И сегодня вы положили в фундамент победы над врагами еще один весомый камень. Командование вами гордится!