Они шли целый день, сделав всего два недолгих привала. А когда солнце скрылось за неровной кромкой леса, над болотами потянулись молочно-белые струи тумана. Зимние сумерки сгущались быстро, окрашивая снег в сине-лиловые тона. Где-то далеко на востоке, со стороны фронта, доносился приглушенный расстоянием, похожий на отдаленный гром, гул артиллерийской канонады. Звук, то усиливавшийся, то затихавший, в зависимости от направления ветра, лишь подчеркивал их оторванность от «Большой земли». Они оказались одни на территории, занятой оккупантами.

Ловец видел, как десантники напряженно прислушиваются не только к далекой канонаде, но и к лесной тишине, которая казалась зловещей.

— Привал. Десять минут. Без шума, без огней, — тихо скомандовал Ловец.

Бойцы, сняв лыжи, молча проверяли снаряжение, жадно, прячась в рукав, затягивались самокрутками. Старший политрук Пантелеев, любитель молоть языком, как уже убедился Ловец, здесь был бы кстати, чтобы разрядить атмосферу, подбодрив бойцов своими пропагандистскими байками. Но его не было. Он остался на базе, потому что его лыжная подготовка оставляла желать много лучшего. Перед выходом группы Ловец сам отбирал кандидатов, устроив лыжный кросс. Вот и пришлось по его результатам оставить Пантелеева под бдительным присмотром Смирнова, которому Ловец поручил возглавить свой собственный Особый отдел.

Не нравился попаданцу этот Пантелеев. Но, он все-таки гнал от себя параноидальные мысли, что Пантелеев, возможно, немецкий шпион, как заподозрил Смирнов. Тем не менее, старший политрук опасен даже не как предатель. Опасность, исходящая от него, таилась уже в его фанатичной преданности партии. Он опасен, прежде всего, как закостенелый догматик, для которого инструкции Политуправления стали священными скрижалями. Мир его ценностей был исключительно черно-белым, как шахматная доска. И все, что не укладывалось в рамки инструкций, сразу объявлялось им черным, неправильным, а то и вражеским. Потому в его мире не было места гибкой тактике. Ведь никакими инструкциями она не предусматривалась.

Допивая остывший чай из трофейного термоса, Ловец продолжил думать о политруке: «Этот Пантелеев смотрит на мой ночной прицел и видит не очевидное преимущество, а подозрительную 'буржуазную технику» с английскими надписями. А когда видит слаженные действия моей группы без всякой бюрократии, вроде тщательного оформления приказов и ведения обязательных журналов боевых действий, то это явно его нервирует. Для него сама эффективность моих методов — доказательство их чужеродности. Потому что в его парадигме настоящий советский командир должен побеждать солдатской массой, нахрапом, героизмом превозмогания и силой духа, а не хитрыми приборами, точным расчетом и диверсионными трюками.

Пантелеев — это, скорее всего, не враг. Но, он — препятствие, поскольку представляет бюрократическую систему, которая в условиях 1942 года часто работает против здравого смысла. И эту систему нельзя сломать в лоб. Ее нужно обходить. И сам Пантелеев слишком уж амбициозен. Он словно артист, которому нужна роль и зрители, способные обеспечить признание его авторитета. Значит, остается либо избавиться от него, либо дать ему эту роль. Если Смирнов ничего против него не накопает, то пусть себе ведет политзанятия, организует собрания, принимает в партию отличившихся бойцов. Пусть чувствует себя «отцом-командиром», лишь бы не мешал. Но оперативное командование, разведка, планирование ударов — это должно оставаться отдельно от него. Иначе он будет только мешать, создавая на пустом месте ненужные споры. Нужно создать ситуацию, чтобы он стал моим невольным союзником, чтобы он поверил, что мои победы будут и его победами, как политработника'.

Сделав привал, лыжники отдохнули, немного подкрепились. Несколько человек покурили и улыбались. Напряжение слегка спало. Вдруг из дозора вернулся Ковалев, скользя на лыжах бесшумно, как призрак.

Он доложил:

— Товарищ капитан, впереди метров пятьсот — просека. И тропа вдоль нее. Натоптано основательно. Свежие следы, не наши.

Ловец мгновенно отбросил мысли о Пантелееве и Смирнове, скомандовав:

— Колонна, стоп. Санки — назад, в чащу. Отделение Гурова — со мной. Остальные — рассредоточиться, приготовиться к бою, ждать команды.

Он подошел к просеке вместе с Ковалевым. Лесная дорога, проложенная по ней, действительно была оживленной артерией. Снег выглядел утоптанным, по краям виднелись следы от сапог, лошадиных копыт и полозьев саней. А главное, — через каждые двести метров на деревьях висели немецкие знаки: указатели с номерами.

Это был один из путей, которым пользовались немцы для подвоза продовольствия и снарядов, накапливая запасы для операции «Снегочистка». Партизаны через связных и Угрюмов посредством регулярных сеансов радиосвязи исправно снабжали Ловца самой свежей разведывательной информацией.

Ловец сверялся с трофейной картой, которую мысленно сопоставлял с данными Угрюмова и партизан. Примерно в трех километрах должна была находиться маленькая деревенька, которую немцы использовали как склад и узел связи. Идеальное место для первого удара — достаточно важное, чтобы заставить немцев занервничать, и достаточно изолированное, чтобы успеть исчезнуть до подхода крупных сил.

Внезапно Ловец, осматриваясь в очередной раз, обнаружил в свой тепловизор вражеский патруль, несколько солдат, устало бредущих вдоль просеки…

После того, как им пришлось отступать от Москвы, ефрейтор Ганс Фогель уже почти не верил в победу. Он верил лишь в тепло. В тлеющие угли в железной печурке блиндажа, в густой горячий гороховый суп с сардельками, в шерстяные носки, которые прислала ему мать из Кельна. Все остальное — громкие речи офицеров, восторженные разговоры о предстоящем новом наступлении, само это бесконечное, затопленное глубоким снегом пространство, — казалось Гансу чудовищной ошибкой, ледяным адом, который не учли те, кто организовал весь этот бессмысленный поход на восток.

Но фельдфебель Фриц Буш, его непосредственный командир, упорно твердил иное.

— Русские разбиты, Ганс, — хрипел он всякий раз, выпивая шнапс. — А эти их парашютисты, выброшенные ими сюда от бессилия, — уже покойники. Они скоро все замерзнут в окрестных лесах.

Буш был крепок, как дуб. Он верил только в силу оружия и порядка. Ганс же, начитавшийся в детстве сказок, все чаще ловил на себе взгляды деревьев по сторонам лесной тропы — взгляды немые, но полные древней, неумолимой враждебности. Особенно в последние дни, когда поползли слухи о неуловимом русском снайпере, который крадется в ночи, словно призрак.

Их небольшой патруль — Фриц, Ганс и еще трое — возвращался на заставу. Они не успели вернуться засветло. Но путь немного освещал ранний восход луны. В лесу было тихо. Даже вороны смолкли. Как-то слишком тихо и тревожно. Буш шел впереди, его шинель резко темнела на фоне белизны. Снег скрипел под ногами. Мороз к вечеру крепчал. Ганс, замыкающий, чувствовал, как холод проникает даже сквозь подбитую мехом куртку, надетую под шинель, и через валенки, отобранные у местных крестьян. Почувствовав на себе чей-то взгляд, он оглянулся.

И увидел. Не сразу. Сначала снег, сорвавшийся с еловой лапы, привлек внимание. Потом между стволами сосен, в двадцати метрах левее тропы, мелькнуло белое пятно. Белое, но не снежное. Более плотное, осмысленное. Оно двигалось. Совершенно бесшумно. Глаза Ганса расширились. Он открыл рот, чтобы крикнуть, но звук застрял в горле колючей ледышкой. «Это ветер, — отчаянно убеждал он себя. — Или зрение подводит от мороза, потому что глаза слезятся».

— Ганс? — обернулся Буш, и в его голосе, обычно уверенном, прозвучала тень того же, животного страха. — Ты там чего остановился?

В этот миг белая фигура вышла из-за дерева слева, прямо напротив патрульного Рихарда, шагавшего вторым. Она возникла словно из ниоткуда — высокая, безликая в капюшоне, ее маскхалат странным образом жил собственной жизнью: в тени стволов он казался сероватым, на открытом месте — ослепительно белым, сливаясь со снегом так, что контуры расплывались. Это казалось противоестественным. И оттого Гансу стало еще страшнее.