«Черт, побери! Да это же капитан Коля Епифанов!» — воскликнул Горшков про себя.

И сомневаться не приходилось. Перед ним метрах в семи стоял тот самый Епифанов, чье имя было вписано в секретный список безвозвратных потерь с литерой «Д», — диверсии, — еще несколько дней назад! Горшков сам видел эту строчку, сам принимал доклад о гибели группы в немецком тылу, сам докладывал Угрюмову, что Епифанов погиб… А теперь этот человек стоял здесь, живой и, похоже, без единой царапины, только… какой-то другой. Причем, на самого лейтенанта Горшкова он не обращал ни малейшего внимания. И лейтенант не знал, что и думать, спрашивая себя: «может, произошла ошибка, и Епифанов все-таки выжил?»

Но, странность состояла не только в этом. Дело было даже не в игнорировании сослуживца и не в отсутствии усов, которые Епифанов всегда носил. Горшков помнил его не только по фотографии в личном деле. Ведь они вместе служили и потому пересекались довольно часто! Дело было во многих других деталях, которые наметанный глаз лейтенанта госбезопасности замечал сразу: что-то иное в осанке, в повороте головы, в том, как он смотрел на бойцов — не начальственным, оценивающим взглядом кабинетного работника, каким был Епифанов раньше, а взглядом хищника, привыкшего командовать своей стаей. И эти обращения бойцов к нему, — «товарищ Ловец», — Горшков уловил дважды, когда капитану задавали какие-то вопросы Смирнов и Ветров, раньше подчинявшиеся самому Горшкову. «Товарищ Ловец, вот тут с батареями к рации вопрос…» — донес ветер до ушей Горшкова очередной обрывок фразы Ветрова. Впрочем, Смирнов и Ветров, занятые своим делом, тоже не обращали внимания на Горшкова, наверное, подражая своему новому командиру.

Ледяная струя липкого пота, вызванная паранойей, знакомая и мерзкая, побежала по спине Горшкова, когда он пытался что-то объяснить для себя: «Возможно, Епифанова контузило на задании, потому и не узнает меня?» И ведь получалось, что капитан Епифанов, стоящий у грузовика, был тем самым «Ловцом», тем самым загадочным снайпером с иностранными приборами, объявившимся возле деревушки Иваники, на которого он, Горшков, завел дело и отправил опергруппу для наблюдения. Послал туда тех самых Смирнова и Ветрова, которыми, правда, Угрюмов назначил руководить не его, а своего «протеже» Орлова. Горшков хорошо помнил все обстоятельства, что в докладе Угрюмову назвал этого Ловца вероятным «агентом союзников». И вот теперь оказалось, что Ловец — это просто контуженный Епифанов, который каким-то чудом вернулся назад после того, как его уже все считали погибшим. И даже от партизан из-за линии фронта поступило подтверждение его гибели. Что же это, очередная ошибка, каких, впрочем, на войне предостаточно? Или что-то иное?

Горшков не сводил глаз с Ловца, а тот, словно они никогда не были знакомы, равнодушно продолжил давать указания своим людям, даже не глядя в сторону лейтенанта. Причем, указания эти были слишком четкими для контуженного. И внезапно в голове у Горшкова заметались тревожные мысли: «А если это подмена? Если все-таки этот 'Ловец» — агент иностранной разведки? Вдруг он ликвидировал или захватил настоящего Епифанова? Или же он воспользовался гибелью капитана, взял его имя и просочился обратно? Немцы из Абвера вполне могли такое провернуть: подобрать человека из своих диверсантов, имеющего сходство с погибшим капитаном Епифановым, и взять его личность. И теперь, под прикрытием легенды чекиста, избежавшего гибели каким-то чудом, враги внедрили шпиона в окружение майора Угрюмова, который, судя по всему, был введен в заблуждение…

Рядом с Горшковым стоял полковник Полосухин, которого он по приказу Угрюмова доставил с передовой для проверки. Комдив 32-й стрелковой смотрел на суету погрузки с привычной фронтовой усталостью, не замечая внутренней бури в молодом чекисте, находившемся рядом в качестве его конвойного.

— Капитан Епифанов? Николай? — не выдержал Горшков, сделав шаг вперед. Голос прозвучал резче, чем он планировал.

Человек у грузовика обернулся. Его глаза, серые и холодные, встретились с взглядом Горшкова. В них не было ни тени узнавания, ни смущения, лишь спокойное, слегка вопросительное внимание.

— Да, лейтенант? — голос был ровным, без акцента, даже немного похожим на тембр прежнего Николая Епифанова, но в нем сквозила та самая металлическая нотка уверенности, о которой Горшков прочитал еще в самых первых описаниях Ловца, поступивших от младшего политрука Синявского.

— Вы… я слышал, ваша группа… — Горшков запнулся, понимая, что о секретной операции не может прямо тут, при всех, говорить, потому выпалил:

— Я думал, вы мертвы!

— Группа понесла потери. Но я отделался небольшой контузией, — четко ответил Епифанов без всяких эмоций. — Поэтому сейчас формирую новую.

Он кивнул в сторону здания штаба, давая понять, что все указания получены от командования. И в этот момент из двери на крыльцо вышел сам Угрюмов. Его появление было настолько своевременным, что у Горшкова шевельнулось подозрение — не наблюдал ли майор из окна.

— Рад встрече, Виктор Иванович, — бросил Угрюмов, здороваясь с полковником за руку. — Вот, пригласил вас к себе, чтобы кое-что проверить.

Повернувшись к лейтенанту, он произнес:

— У нас Андрей, радостное событие. Капитан Коля Епифанов вернулся живым! Вот только, он сбрил усы, потому что проиграл мне в споре. Он утверждал, что, скорее всего, погибнет. Я же уверял его, что он вернется. Вот и вернулся! Я был прав! Теперь он без усов, но живой, только чуть-чуть контуженный.

Майор подошел к Епифанову и хлопнул его по плечу с фамильярностью, которая показалась Горшкову неестественной, как и улыбка этого самого Епифанова, которая была теперь явно другой, чем раньше, какой-то недоброй… Объяснительная речь Угрюмова, такая удивительно своевременная, прозвучала настолько натянуто, что у лейтенанта тревожные мысли завертелись еще быстрее: «Угрюмов врет! Он покрывает этого ложного Епифанова. Но зачем? Что связывает майора госбезопасности с иностранным агентом, выдающим себя за погибшего капитана? Неужели начальник контрразведки фронта продался врагам?» Но, сказать вслух о своих опасениях лейтенант, конечно, не мог.

— Я… вижу, — с трудом выдавил Горшков. — Просто был удивлен, что он меня не узнал. Рад, что капитан жив.

— Жив-здоров и снова в строю, — бодро отозвался Угрюмов. — И задание у него важное. Так что не отвлекай его по пустякам, лейтенант. Пройдем в мой кабинет. У нас с полковником Полосухиным срочные дела есть.

Это был четкий сигнал отвязаться. Горшков почувствовал, как его лицо заливает краска от бессильной ярости и страха, что в контору внедрился немецкий шпион. Он кивнул, не в силах перечить начальнику, потом обернулся и заметил, как этот «Епифанов» или «Ловец» — ловко вскакивает в кузов грузовика. Тот встретился с ним глазами, его взгляд скользнул по Горшкову, и в нем мелькнуло что-то — не то насмешка, не то предупреждение.

Грузовик, пыхтя, тронулся, увозя в серую мглу февральского утра команду неизвестного, выдающего себя за мертвого человека.

— Ну что, приступим, — голос Угрюмова вернул Горшкова к реальности уже в кабинете. — Товарищ Полосухин, мне нужно с вами обсудить кое-какие вопросы снабжения вашей дивизии. Надо разобраться. Похоже, мы выявили саботаж…

Войдя вслед за начальником и комдивом в кабинет, Горшков чувствовал повышенную тревожность. Объяснения Угрюмова не успокоили его. Подмену он видел ясно. Но, лейтенант по-прежнему не мог понять, кто же этот Ловец на самом деле? Агент союзников или все-таки шпион немцев? Или же все это была какая-то многоходовая игра на уровне выше его допуска, смысл которой ему был не доступен? И, похоже, в центре этой игры стоял его собственный начальник.

Пока Угрюмов говорил с Полосухиным, Горшков, стоя в выжидательной позе у стены, лихорадочно соображал: «Тут вариантов может быть несколько. Первый: Угрюмов использует Ловца для каких-то своих целей, сознательно подменив капитана Епифанова. Маловероятно, но возможно… Второй: Не только Ловец, но и сам Угрюмов, завербован разведкой союзников. Третий: „Ловец“ — это какой-то сверхсекретный агент наших же высших органов, возможно, из той самой загадочной „Особой группы“, о которой ходили слухи. Это, возможно, объясняет и наличие необычной иностранной аппаратуры у Ловца. А Угрюмов, допустим, получил указание свыше его прикрывать. Но, тогда зачем такая сложная легенда с покойником? И почему Угрюмов не поставил в известность его, Горшкова, как непосредственного подчиненного, который выявил этого Ловца первоначально, оперативно доложив о нем наверх. Да и состав опергруппы он подбирал. Но, получается, теперь Смирнов и Ветров были переданы в подчинение самому объекту наблюдения. Просто чудеса какие-то!»