Первая мысль была просто рефлекторной: «Как интересно! Это — не просто шпионский прибор. Это же настоящее окно в другое время, запечатанное в стекле и металле!» Ловец подсказал, что нужно делать для поиска и просмотра материалов внутри, и пальцы майора сами потянулись к устройству. Прикосновение к стеклу, заставляющее оживать этот маленький приборчик из будущего и показывать чудеса на своем восхитительно цветном экранчике, казалось чем-то невероятным. Но, Угрюмов не верил ни в магию, ни в мистику. Он верил только в науку и в технический прогресс. И вот он, результат этого прогресса, сейчас находился прямо перед ним, настолько опережающий время, что его невозможно было даже сразу объективно осмыслить. Библиотека в кармане. Кино в ладони. И… вычислитель для точного полета пуль… Это переворачивало все представления о разведке, о войне и о самом этом будущем.
Вторая мысль была профессиональной, чекистской: «У меня же теперь есть самый ценный сотрудник за всю историю органов! Доброволец из будущего, готовый сотрудничать! И его главный козырь — не какое-то устройство, даже не этот удивительный аппарат, называющийся смартфоном, а отличная боевая подготовка, отточенные навыки профессионала и личное мужество».
Ловец сразу же выдал Угрюмову много информации о текущем положении на участке фронта: точные обозначения вражеских частей и их расположения, о которых в штабах РККА лишь догадывались; немецкая оборона под Ржевом; планы немецких операций; история будущих боев — все это было здесь, в этой хрупкой вещице. Доступ к этому делал его, Петра Угрюмова, почти всевидящим и почти всемогущим контрразведчиком. Он мог теперь предсказывать удары противника, находить слабые места, планировать операции с точностью хирурга. Это давало абсолютное преимущество и на поле боя, и в карьере. Но, не все обстояло так гладко…
Третья мысль майора ГБ была ледяной и беспощадной: «Самая страшная угроза, если это устройство попадет даже не к немцам… Если об этом узнают в Москве, не на моем уровне, а выше…» Он представил себе некоторых следователей с Лубянки, которые подписывали расстрельные списки, даже не вникая в материалы дел. Они не стали бы разбираться в тонкостях. Они сразу сочли бы Ловца вражеским агентом будущей капиталистической России, засланного с непостижимой техникой назад во времени для политической провокации и протащившего в своем компактном устройстве крамольные сведения о будущем распаде Советского Союза специально, чтобы дискредитировать партию большевиков и строительство коммунизма. А его, Угрюмова, укрывающего такого агента и пользующегося его «дарами», они бы привлекли, как соучастника. Расстрельная статья была бы обеспечена. Потому этот смартфон Ловца являлся не только ключом к скорейшей победе в войне, но и опаснейшим детонатором, способным убить и Ловца, и его деда, и самого Угрюмова, попади только эта удивительная вещица не в те руки…
Майор внимательно наблюдал за реакциями Ловца краем глаза. «Музыкант» сидел, сжавшись, пытаясь скрыть свою неуверенность. Страх за потерю устройства был налицо. Но, Угрюмов видел глубже. Это был не просто страх виртуоза за свой ценнейший инструмент. Это был страх человека, потерявшего свое положение в будущем и свою связь с родным домом. В этих фото, в этих данных была его жизнь. И майор это понимал. Более того — он старался все это использовать. Психологический расчет был точен: отобрав у Ловца не только деда, но и смартфон, он делал его еще более зависимым от себя. И это была идеальная привязка, надежная невидимая связь, установившаяся теперь между ними.
* * *
Все встали и замерли, увидев снова Ловца, вымытого, выбритого и в новой форме, когда после разговора с Угрюмовым он наконец-то вернулся в подвал к своим бойцам. Принадлежность к НКВД меняла многое в их отношении к собственному командиру. Хотя это обстоятельство и делало теперь его в их глазах более «казенным человеком». Он стал для них не просто снайпером, присланным непонятно откуда, чтобы обучать их премудростям боевой работы ОСНАЗа, а частью системы, от которой ожидать можно было всякого: как поддержки, так и наказания.
Смирнов первым встретил взгляд капитана и едва заметно кивнул — он-то уже был из этой системы и понимал, что форма — это лишь инструмент. В его глазах читалось: «Служба есть служба, приказ есть приказ. Раз ты начальник, то я готов подчиняться». Ветров смотрел с любопытством, смешанным с тревогой. Форма НКВД означала для него, что командир, который поднялся в системе по служебной лестнице до капитана, будет отныне спрашивать строго за каждую промашку.
Новички, двое которых заменили одного Чодо, отправленного после обеда долечиваться в госпиталь, — младший сержант Ковалев и старшина Панасюк, — вытянулись, чувствуя себя немного не в своей тарелке среди этой сплоченной группы. Ковалев, худощавый, но жилистый бывший лесник, работавший до войны на лесоучастке под Вязьмой, смотрел изучающе, оценивающе. Его глаза, привыкшие читать лесные тропы и разные приметы, теперь внимательно рассматривали новых товарищей. Старшина Панасюк, широкий в плечах и с сильными руками, привыкшими к весу пулемета, держался проще, даже улыбнулся слегка, но в его спокойных голубых глазах таилась не то усталость, не то грусть.
Николай Денисов не сводил глаз с Ловца. Взгляд его был полон немого вопроса и неосознанной тревоги. Новая форма, слова майора за обедом о «новом задании» для группы, предстоящая разлука с привычным уже и очень заботливым командиром, и обретение майора ГБ Угрюмова в качестве нового начальника, — все складывалось в какую-то тревожную картину. Денисов чувствовал, что обстоятельства его отрывают от Ловца, от человека, который за эти несколько дней стал для него образцом настоящего воина, почти мифическим защитником. И, самое странное, его не покидало ощущение, что этот незнакомый ему прежде человек, относится к нему, как к родному сыну. Потому он волновался, уцелеет ли Ловец в этом новом опасном задании? Ведь он вполне мог погибнуть, и такая перспектива почему-то пугала Денисова больше, чем предстоящие ему самому новые поручения от Угрюмова на «невидимом фронте».
Ловец, прочувствовав эту напряженную паузу, прошелся взглядом по их лицам и резко нарушил молчание:
— Ну что, обалдели все от нового вида прежнего командира? Привыкайте. Я, как и раньше, для вас Ловец. А задание у группы теперь будет не окопы рыть на холме и от немцев отстреливаться, а более трудное и секретное.
Ловец приказал им сесть и слушать. Все опустились на нары, но по-прежнему не спускали с него глаз. А он разложил на столе карту, выданную майором Угрюмовым.
— Вот вам маршрут предстоящего рейда. Наша цель — район выброски десанта под Вязьмой, — начал капитан, показывая пальцем на карте. — Там всюду леса, болота и глубокий снег. Придется пройти ночью на лыжах километров тридцать, а то и больше, пока до первых групп десантников доберемся. Немцы там хозяйничают, но не стоят сплошной линией траншей. Там у них опорные пункты, отдельные посты, небольшие гарнизоны в деревнях, мобильные патрули и обозы. А в лесах между ними — наши десантники из 4-го воздушно-десантного корпуса, которые были десантированы с задачей перерезать немцам коммуникации. Но, высадка на парашютах прошла не слишком удачно. Ветром их рассеяло по большой площади. Вовремя они не нашли друг друга, связь между группами не наладили, а часть боеприпасов, вооружения и продовольствия, которые им сбрасывали с самолетов, была утеряна. Вот и сидят теперь десантники по отдельным кучкам, голодают, замерзают, но воюют, как могут. Наша боевая задача — найти их, установить связь между разрозненными группами, объединить под моим командованием и задействовать для помощи 33-й армии, которая продвинулась слишком далеко в прорыв в сторону Вязьмы, отчего немцы смогли ее отрезать от фронта и окружить.
В подвале стало совсем тихо. Только потрескивали дрова внутри печки-буржуйки. Мысль о том, чтобы уйти на десятки километров вглубь вражеской территории, через фронт, мимо немецких постов, по заснеженным лесам, где каждый сугроб может скрывать засаду, а каждый звук — донестись до врага, леденила душу даже бывалым бойцам.
