Вздрагиваю. Вскакиваю и, тяжело дыша, смотрю на свою комнату. Это был всего лишь сон?! Вытираю пот со лба и вздыхаю, падая на подушку. Жесть!

Почему-то голой видел меня он, а эротические сны снятся мне.

Не в состоянии дальше лежать в кровати, отправляюсь под холодный душ тушить пламя своего эротического сновидения.

В кармане джинсов назойливо вибрирует телефон. Это общий чат с девчонками. Они уже засыпали меня вопросами. Приходится отвечать. Пишу, что жива, и через полчаса мы уже сидим в нашем угловом кафе, за столиком у окна.

— Ну и где тебя носило вчера? — сразу же набрасывается Каролина, сгребая ложкой воздушную пенку с капучино. — Мы тебе звонили, ты не брала. Потом взяла и сбросила. Испугались, честно говоря.

Вера смотрит на меня с тихим, понимающим сочувствием. Она всегда чувствует, когда мне плохо.

Я делаю глоток своего латте. Он кажется мне горьким, хотя сахара я положила с избытком.

— Я… у Богуша была, — выдыхаю я и зажмуриваюсь, готовясь к взрыву.

Эффект, конечно, ошеломляющий. Вера поперхнулась своим какао, а Каролина замерла с поднятой ложкой, ее глаза стали просто круглыми.

— У кого?! — хором выдают они.

Приходится рассказывать сжатую, куцую версию.

Клуб, тот тип, подозрение, что мне что-то подсыпали, и… его внезапное появление. Как он вынес меня оттуда, как отвез к себе, как… мыл. Щеки пылают огнем, когда я произношу это. Единственное, я пропускаю момент с фотографиями и шантажом. Это слишком стыдно, чтобы признаваться. Заканчиваю на том, что утром я просто ушла.

— Офигеть, — медленно выдыхает Каролина, отодвигая чашку. — Это просто что-то с чем-то. Это уже не рыцарство, когда он поменял колесо, это что-то личное.

Морщу нос, показывая, что я с ней не согласна.

— Он просто поступил как порядочный человек, — тихо вставляет Вера.

— Мне тоже кажется, что это ближе к правде.

— Настаиваю на своей версии, — Кари качает головой, и в ее глазах зажигаются знакомые огоньки устроительницы теорий заговора. — Порядочный человек вызвал бы такси и отправил ее домой к папочке. А не тащил к себе, мыл и укладывал в свою собственную постель.

— Он не знал моего адреса.

— Захотел бы — узнал.

Я молчу, глядя на кружку. Ее слова попадают точно в цель, в ту самую смутную мысль, которую я сама гоняла в голове, но боялась озвучить.

— Ладно, с этим понятно, — Каролина делает паузу для драматизма. — А теперь самое главное. Где ты спала? У него большая квартира? Он уступил тебе свою кровать?

Тут меня окончательно переклинивает. И вместо того, чтобы отшутиться или соврать, я, краснея еще пуще, бормочу правду.

— В одной кровати… Он… он просто лег рядом.

В воздухе повисает гробовая тишина. Даже Кари на секунду теряет дар речи.

— В одной кровати, — повторяет она ошеломленно. — И что? Просто лег и уснул, рядом с тобой?

— Ну… да, — я чувствую себя полной идиоткой. — А что должно было случиться?

— Лиза, детка, — Каролина смотрит на меня, как на несмышленого ребенка. — Красивая голая девушка в постели половозрелого мужика — это не «что должно было случиться», это обязательно должно было случиться. Мужская логика в таких вопросах проста, как пять копеек. Так что либо он импотент, либо… — она многозначительно замолкает.

— Либо что? — не выдерживаю я.

— Либо у него проблемы с ориентацией.

Я фыркаю, но внутри все сжимается. В голове всплывает его крепкое, спортивное тело в одной футболке, его сильные руки… Нет, проблемы с потенцией и ориентацией у него явно нет.

— Он профессор, Кари! У него есть принципы, репутация! — пытаюсь я защитить его, сама не понимая, зачем.

— Ага, а еще у него есть гормоны, — парирует она. — Думаешь, нормальный мужик в постели с тобой не захочет переспать?

Я пожимаю плечами, отводя взгляд. Хочу сказать «нет», но почему-то язык не поворачивается.

— Но ты же знаешь про запреты на отношения со студентами, — вступает Вера. — Его же уволят, если узнают.

— Именно! — восклицаю я, хватаясь за эту мысль, как утопающий за соломинку.

— И что? — Каролина сводит брови. — Думаешь, зассыт из-за этого?

Я замираю. Смотрю на ее уверенное лицо и медленно качаю головой.

— Нет…

Как-то не вяжется у меня это слово с ним.

Вспоминаю его на экзамене — непоколебимого, как скала, и утром, когда я попыталась его шантажировать. Он был холодный, презрительный, но точно не испуганный.

Нет, он не из тех, кто «зассыт».

Вздыхаю. Больше всего меня волнует не это. Меня волнует экзамен. Как бы заключить перемирие и все-таки его сдать?!

Я смотрю в окно на спешащих людей.

Перемирие? После всего, что было?

Это звучит как фантастика. Но и выучить этот чертов матанализ тоже на грани сверхспособностей, вот только иного выхода у меня нет.

Сердце колотится где-то в горле, отдаваясь глухим, неровным стуком в висках. Я стою перед дверью кабинета Богуша, и кажется — каждый нерв во мне оголен и трепещет. Моя ладонь, влажная от холодного пота, сжимает ручку двери так крепко, что костяшки белеют.

Вдох. Выдох.

Лиза, соберись, черт возьми!

Это безумие. После всего, что было — после моего позорного шантажа, после той ночи — я сама приползла к нему, вымаливающая подачку, как последняя нищенка, но выбора у меня нет. Совсем нет.

Резко толкаю дверь, прежде чем страх заставит меня развернуться и бежать куда глаза глядят, и вхожу.

В кабинете пахнет старыми книгами, кофе и чем-то неуловимо мужским, строгим.

Им.

Богуш сидит за столом, уткнувшись в монитор, и долю секунды я могу просто смотреть на него. Темные, слегка взъерошенные волосы, сосредоточенное лицо, тень от длинных ресниц на щеках.

Он не замечает моего присутствия, полностью погруженный в работу.

Мой мозг предательски тут же услужливо подкидывает картинку из того дурацкого сна. Его губы… его прикосновения… Жар окатывает с головы до ног, и я чувствую, как горю от стыда и чего-то еще, что не хочу признавать.

Кашляю, чтобы привлечь к себе внимание, и он поднимает взгляд. Его глаза, темные и пронзительные, останавливаются на мне. В них нет ни удивления, ни злорадства. Просто холодная констатация факта: «А, это ты».

— Королева, — произносит он своим ровным, лишенным эмоций голосом. — Что вы хотите?

Я подхожу к столу, чувствуя, как ноги подкашиваются. Внутри все сжимается в один тугой, болезненный комок.

— Я… насчет экзамена, — начинаю я, и мой собственный голос кажется мне чужим, слабым. — Я хочу его пересдать.

— Не раньше, чем на следующей неделе, — бросает он одну фразу и снова утыкается в свой монитор, всем своим видом показывая, что на этом разговор завершен.

— Но мне надо сейчас! — срывается у меня, и в голосе слышится отчаянная мольба. — Пожалуйста.

Он откидывается на спинку кресла, складывает пальцы домиком и смотрит на меня изучающе. Этот взгляд, будто рентген, просвечивает меня насквозь.

— «Надо»? — переспрашивает он, и в одном этом слове звучит легкая, почти незаметная насмешка. — Объясните, Королева, почему ваше «надо» должно стать моей проблемой и нарушать установленный график?

Я молчу, кусая губу. Как я могу ему объяснить?

Сказать, что мой отец, который и так считает меня легкомысленной куклой, устроит очередной показательный скандал?

Он не из тех, кто кричит и швыряет вещи. Нет. Его методы тоньше и больнее. Легкое, унизительное презрение в голосе. Фраза, брошенная за ужином: «Ну что, Лизавета, опять твои «трудности»? Я же говорил, тебе надо было идти в фотомодели, зачем ты позоришь мое имя в этом институте?».

Для него моя учеба — это еще одна площадка, где он может демонстрировать свою власть и значимость. Где он может указывать мне на мою несостоятельность.

— Мой отец… — выдыхаю я, ненавидя себя за эту слабость. — Я не хочу, чтобы он узнал про… мой хвост.