Богуш заводит двигатель. Звук кажется оглушительным в тишине салона.

— Я отвезу тебя домой, — говорит он, и его голос снова становится профессорским, отстраненным.

Машина трогается с места. Я прижимаюсь к сиденью, смотрю в окно на проплывающие огни. Внутри — хаос. Его слова звучат в ушах, смешиваясь со стуком сердца.

«Я пытаюсь тебя не желать. И терплю в этом полное фиаско».

Это признание обжигающее любого «люблю».

Улыбаюсь краешками губ — пока он думает, я буду перебирать и наслаждаться сладкими моментами, которые припасены у меня в памяти.

Мозг работает постоянно, безостановочно, как перегруженный сервер, который давно превысил все допустимые температуры, но не имеет права отключиться. Мысли как хаотичные импульсы, короткие замыкания в отлаженной схеме, которые выжигают логические цепи одну за другой.

Я сижу в своем кабинете, в кресле, которое стало за эти годы продолжением моего позвоночника, и смотрю не на монитор с трехмерной моделью новой горелочной установки, а в окно. Обычно этот вид успокаивает, но сегодня кажется безжизненной декорацией к моей ставшей слишком эмоциональной жизни.

Варианта у меня два.

Я раскладываю их перед внутренним взором, как чистые листы перед экспериментом.

Первый вариант — поменять место работы. Свернуть свою лабораторию и начать все с нуля в другом вузе. Сложить в коробки годы труда, разорвать связи с коллегами, которые стали почти семьей, отказаться от оборудования, которое мы собирали по винтику, от налаженных процессов, от аспирантов, чьи диссертации я веду.

Это — рационально. Это — логичный выход из уравнения с запретной переменной под названием «Лиза Королева».

Удалиться от проблемы — классический метод ее решения. В науке так часто поступают: если реакция идет неконтролируемо и грозит взрывом, установку глушат, среду нейтрализуют.

Но это бегство.

Признание собственного поражения.

Капитуляция перед обстоятельствами, перед набором биологических и социальных инстинктов, которые оказались сильнее кристаллической решетки моих принципов.

Второй вариант — сделать Лизе предложение.

Сама мысль заставляет меня усмехнуться горько, беззвучно. Уголки губ дергаются в странной, не свойственной мне гримасе.

Это вообще безумие чистейшей воды, не имеющее аналогов в природе. Я — человек, который привык все просчитывать на десять шагов вперед, и поступить так… спонтанно.

Это как прыжок в пропасть с завязанными глазами.

Это — безумие, хотя бы потому, что мы даже не попробовали пожить вместе.

А вдруг у нас тотальная несовместимость?!

Закрываю глаза, давлю пальцами на переносицу. Головная боль, тупая и навязчивая, пульсирует в висках.

Это не моя область. Я — не литературный герой, не персонаж мелодрамы. Я — ученый. Моя стихия — формулы, графики, гипотезы, которые можно подтвердить или опровергнуть экспериментом. Здесь же нет четких условий, нет контрольных образцов. Только хаос чувств, которые я не могу идентифицировать, как неизвестное вещество без спектрального анализа.

Внезапно тишину кабинета разрывает резкий, требовательный звонок телефона на столе. Не мобильного, а стационарного, институтского.

Вздрагиваю, будто меня ударили током. Взгляд падает на дисплей. Внутренний номер. Ректорат.

Ледяной холодок пробегает по позвоночнику. Сердце, которое только что размеренно, хоть и тяжело, билось в груди, делает один болезненный, сбивающийся удар.

Поднимаю трубку. — Богуш. — Богдан Андреевич, — голос секретарши, обычно деловито-приветливый, сейчас звучит натянуто, почти сочувственно. — Ректор просит вас зайти. Около семнадцати.

— В чем дело? — мой собственный голос кажется мне чужим. — Он не сказал. Но… я слышала тут про вас и… В общем, говорят разное...

Я кладу трубку. Звук щелчка невероятно громкий в оглушительной тишине.

Мозг, только что блуждавший в тумане личных терзаний, мгновенно переключается, выстраивая логические цепочки с привычной, пугающей скоростью.

Кто-то сдал?!

Кадры проносятся перед глазами с кинематографической четкостью: наша вчерашняя случайная встреча у ее машины, когда я требовал сесть и говорить.

Нас мог кто-то увидеть?

Да. Парковка институтская, люди ходят постоянно.

Но там не было ничего особенного.

Может, в клубе?

Мы были в масках.

Не знаю, но сплетни в студенческой среде разносятся со скоростью света. Достаточно намека, полуправды, чтобы слух долетел до ушей кого-то из администрации.

Но кто? И зачем?

И тут, самая страшная, самая ядовитая мысль впивается в сознание: неужели Лиза?

Нет. Не может быть.

Я отбрасываю ее мгновенно, с почти физическим усилием. Такое было бы слишком… низко.

Вспоминаю шантаж с фотографиями.

Тот поступок был рожден отчаянием, унижением, детской попыткой взять реванш.

Но донести ректору!

С холодным расчетом уничтожить мою карьеру!

Нет. В ее глазах в машине была не злоба, а та самая растерянная, испуганная искренность.

Или это я просто хочу верить в ее невиновность?

Я встаю, на автомате надеваю пиджак, скинутый на спинку кресла. Поправляю воротник рубашки. Мои движения точны, выверены, но внутри — пустота. Та самая, что бывает перед важным, решающим экспериментом, когда все подготовлено, и остается только нажать кнопку «пуск» и наблюдать, к какому результату — прорыву или катастрофе — это приведет.

Иду по коридору. Студенты, аспиранты, коллеги — их лица мелькают, как тени. Кто-то кивает, кто-то улыбается. «Профессор Богуш. Бог в квадрате». Они не знают, что их «Бог», возможно, уже падает с Олимпа, и причина падения — не научная ошибка, не провал эксперимента, а… студентка-блондинка, в которую он влюбился без памяти.

В кармане пиджака лежит телефон. Я достаю его, пальцы сами находят ее номер в истории вызовов. Набираю. Подношу к уху.

Длинные, бесконечные гудки, и наконец ее голос.

— Алло.

— Лиза, — говорю я, и в моем голосе звучит та самая сталь, от которой, я знаю, она вздрагивает. — Где ты?

— Богдан Андреевич? Что случилось? — Где ты? — повторяю я, не отвечая на вопрос.

Пауза. — Дома. В своей комнате. — Я к тебе приеду. Спускайся через десять минут. — Но почему… Что-то произошло? — Через десять минут, — отрезаю я и разъединяюсь.

Не даю ей возможности отказаться, задать вопросы. Потому что если я начну объяснять по телефону, то, возможно, передумаю. А передумывать мне нельзя.

Разъединяю вызов, смотрю перед собой, но не вижу ни стен, ни предметов. В ушах звучит его голос: «Где ты?.. Через десять минут».

Что случилось?

В его тоне была та же опасная вибрация, что и вчера в машине.

Сердце колотится где-то в горле, отдаваясь неровными ударами в висках. Я быстро переодеваюсь и почти бегу к выходу, на ходу надевая дубленку.

Ступеньки, дверь — и морозный воздух бьет в лицо, но не охлаждает внутренний жар. Его слишком много.

Замечаю внедорожник Богдана, уже стоящий у тротуара, и направляюсь к нему.

С трудом сглатываю комок в горле, что мешает дышать, и забираюсь внутрь.

Он не смотрит на меня. Руки сжимают руль.

Однозначно что-то произошло.

Жду, что он объяснит, но профессор рывком трогается и направляется к дороге.

— Что случилось? — не выдерживаю я.

Он не отвечает. Смотрит на дорогу, но вижу, как напряжена его челюсть.

— Богдан Андреевич…

— Давай доедем до дома.

Да, разговор однозначно будет серьезным, если он не хочет говорить в машине.

Отворачиваюсь к окну и просто жду, когда мы минуем расстояние от моего дома до его.

Вскоре машина замедляет ход, сворачивает во двор Богуша. Он заезжает на свое место и глушит двигатель. Тишина в салоне становится оглушительной.

Я сижу, сжавшись в комок, и жду распоряжений.

— Пойдем, — выдыхает он.