Я жду. Может быть, тень понимания?

Может, хоть капля человеческого участия?

Но его лицо не меняется. Оно остается каменным, непроницаемым.

— Проблемы в ваших взаимоотношениях с родителями — это ваши личные проблемы, Королева, — произносит он, и каждое слово падает, как капля ледяной воды. — Они не имеют никакого отношения к учебному процессу и уж тем более ко мне. Я не намерен под них подстраиваться.

— Но я учила! — лгу я, потому что учила я от силы два дня, и в голове от этого месива осталась лишь горстка разрозненных фактов.

— День? Два? — парирует он, и его спокойствие выводит меня из себя лучше любой злости. — Я хочу, чтобы вы подготовились. Основательно. А не принесли мне тот же винегрет, что и в прошлый раз.

Отчаяние подкатывает к горлу, горьким и знакомым комом. Внутри все кричит: «Уходи! Не унижайся! Ничего не поможет!», но я прошу:

— Профессор, пожалуйста…

Он медленно поднимается из-за стола. Его рост, его уверенная поза — все это давит на меня, заставляя почувствовать себя букашкой.

— Нет, — говорит он тихо, но так, что это «нет» будто отпечатывается у меня в мозгу. — Вы чего-то не поняли, Королева?! Я не меняю своих решений. Я не торгуюсь. Я не меняю оценки на услуги. Знания — не валюта. Их нельзя купить, выпросить или выменять. Их можно только иметь. Или не иметь. У вас, на данный момент, их нет.

Я стою, не в силах пошевелиться, смотря ему в глаза. В них нет ни капли жалости. Только твердая, непоколебимая уверенность и… разочарование. И от этого разочарования больнее всего.

— Свободны, — произносит он, указывая взглядом на дверь.

Это слово звучит как приговор. Окончательный и бесповоротный.

Не помню, как выхожу из кабинета. Ноги несут меня сами по бесконечному коридору, а в ушах гудит лишь одно слово, повторяемое с ледяной четкостью: «Нет. Нет. Нет».

Он сказал «нет». И я знаю — это не просто отказ в досрочной пересдаче. Это отказ в моей методе существования. В моей попытке пройти по жизни на халяву. Он сломал мой жизненный устой, и теперь мне не на что опереться.

Кроме самой себя. И этого чертового матанализа, который нужно выучить, чтобы доказать ему, что я не дура.

Сердце колотится где-то в горле, отдаваясь глухим, неровным стуком в висках. Стою перед дверью в подъезд профессора, сжимая в потной ладони телефон, и кажется — каждый нерв во мне оголен и трещит от соприкосновения с влажным воздухом.

Что я вообще здесь делаю?

Это чистейшей воды безумие!

После нашего последнего «свидания» с утренним шантажом и унизительным бегством, после последующего разговора в университете я должна обходить профессора стороной за километр и все свободное время зубрить его предмет, но я, видимо, не от мира сего.

В голове весь день стучала одна мысль: «Надо что-то делать», и именно она привела меня к его подъезду.

Набираю в легкие побольше воздуха и решаюсь приступить к действию. Трудно сказать, что перевесило — отчаяние, упрямство или смутное, колючее чувство, которое я боюсь назвать.

Нажимаю кнопку домофона. В ответ — тишина.

Жму еще раз и вот наконец слышу его голос, но не привычный, ледяной баритон, а какой-то хриплый, нечеткий вопрос:

— Кто?

— Пустите, пожалуйста, — выдавливаю я, чувствуя, как горят щеки, и не уточняя, кого именно пустить, чтобы сразу не получить от ворот поворот.

Пауза. Потом резкий щелчок замка, и дверь открывается.

Поднимаюсь на нужный этаж, подхожу к квартире и решительно нажимаю на кнопку звонка.

Дверь распахивается без вопроса «кого принесла нелегкая?».

Узнал?

Сомневаюсь.

— Вы меня преследуете, Королева? — в его голосе та же сталь, хотя он звучит чуть замедленнее.

Пытаюсь понять, что не так, и с удивлением понимаю, профессор выпивший.

Не может быть.

Точно! В этом нет сомнений.

Ничто человеческое ему не чуждо?! А я-то решила, что он небожитель, по сравнению со мной, смертной.

Смотрю на профессора, что стоит передо мной в одних спортивных штатах, на его голый торс, освещенный мягким светом с лестничной площадки, и зависаю. В пору достать мобильный и сделать новый снимок, но не для того, чтобы шантажировать, а для того, чтобы потом украдкой любоваться.

Еще бы. Он сильный, рельефный, с проступающими на животе кубиками пресса. Одно заглядение.

Обращаю внимание, что сейчас в его позе нет привычной собранности.

Он на раслабоне?

Мужчина даже слегка пошатывается, а в руке зажата пол-литровая бутылка какого-то пива.

В голове предательски всплывают картинки из того дурацкого сна. Его губы… его прикосновения… Жар волной накатывает на меня, и я чувствую, как по телу бегут мурашки.

От стыда? Или от чего-то другого?

Вспоминаю, что я так и не ответила на его вопрос, и быстро выдыхаю «нет», а потом так же быстро отвожу взгляд от его груди.

Заглядываю в комнату через его плечо, пытаясь понять, нет ли там сюрприза в лице какой-нибудь женщины, и выдыхаю, убедившись, что, кроме бардака на кухне, все по-прежнему.

— Да что же день сегодня такой дурацкий, — бросает он и, разворачиваясь, идет от двери.

Ничего не скажешь, хорошее начало. Но я не вступаю в разговор и молчу.

— Я дома. Отдыхаю. Или пытаюсь, а меня все достают.

Мне бы уйти. Развернуться и сбежать, пока не стало еще более неловко, но ноги будто вросли в пол.

Я не могу.

Видеть сильного, неуязвимого Богуша в таком состоянии вызывает какую-то едкую, щемящую жалость и еще дикое любопытство.

— У вас… что-то случилось? — осторожно спрашиваю я, делая шаг внутрь.

Он смотрит на меня мутноватым взглядом, будто пытаясь сфокусироваться.

— Нет, — отрезает он резко, и я вздрагиваю, как тогда, когда несла чушь на экзамене.

— А я думала, случилось, — лепечу я, чувствуя себя полной дурой. — Вы же сказали… «дурацкий день».

Богуш проводит рукой по лицу, и в этом жесте столько усталости, что мне становится не по себе.

— День рождения у меня, — неожиданно говорит он, и его слова повисают в тишине комнаты. — А единственному родному человеку, как выяснилось, на меня пофиг.

— Женщине? — уточняю я по глупой привычке все усложнять.

— Брату, — объясняет он, и в его голосе слышится горькая усмешка. — Ну что, Королева, довольна? Увидела профессора в его естественной, человеческой слабости? Можешь идти и рассказывать подружкам. Или хочешь снова попросить «тройку» для соблюдения конфиденциальности?

Отрицательно мотаю головой. Я очень хорошо помню его слова про то, что ее нужно заработать.

— Дверь захлопни и уходи, — бросает профессор и допивает свое пиво.

Не ухожу. Вместо этого мой взгляд снова скользит по комнате, по этому беспорядку, такому нехарактерному для него.

— Я… я могу прибраться, — вдруг предлагаю я, и сама не верю своим ушам, что я сказала это вслух.

Он хмурится, отрицательно качая головой.

— Не надо.

— Надо, — упрямо говорю я и, сняв дубленку, вешаю ее на вешалку. — Должна же я как-то отблагодарить вас за мое спасение, и к тому же у вас такой день.

Профессор ничего не отвечает, а плюхается на диван и, подпрыгнув на пружинах, больше не шевелится. Обхожу предмет мебели с другой стороны и убеждаюсь, что у него закрыты глаза, а потом раздается храп, и я, выдохнув, начинаю свой крестовый поход против хаоса.

Первым делом собираю пустые бутылки и прочий мусор. Дальше убираю оставшиеся продукты после его «пира» в холодильник и финальным аккордом подметаю пол.

Когда все кругом преображается, в голове рождается новая, еще более безумная идея.

Он же ничего не ел. Остаток того студенческого пайка, что я убрала, не в счет. А у него день рождения. И пусть его брат оказался козлом, но я-то не такая.

Вытаскиваю мобильный, открываю приложение, где можно заказать еду, и выбираю тортик. Небольшой, но шоколадный. И еще пару салатиков, если захочет подкрепиться основательнее, и апельсиновый сок. Он по мне куда лучше пива.