— Что теперь будет? — тихо спрашиваю я, боясь нарушить эту хрупкую гармонию.

Профессор поднимает голову, смотрит на меня. Его глаза теперь спокойные, ясные. В них читается решение.

— Не знаю, — говорит он честно. — Но теперь я знаю точно, чего не хочу.

— Чего?!

— Не хочу терять тебя.

Он целует меня снова — мягко, нежно, как бы запечатывая это обещание. А я закрываю глаза и просто чувствую его тепло, его вес на себе, его сердцебиение в такт моему.

Проблемы не закончились или, может быть, только по-настоящему начались, но сейчас это неважно. Сейчас есть только мы и эта тишина после бури, сладкая, хрупкая и бесконечно дорогая.

Это было не просто физическое соединение. Это было одновременное и взаимное падение с той высоты принципов и правил, на которой я выстроил всю свою жизнь. И самое удивительное — приземление оказалось не болезненным ударом, а мягким, головокружительным погружением в нечто новое, пугающее и безумно желанное.

И теперь, лежа здесь, с моим «ураганом» в своих объятиях, я понимаю: лучше идти на эшафот, осознавая свою вину, зная, за что именно тебя казнят, чем стоять на плахе, слушая голословные, лицемерные обвинения в том, чего не было.

С усилием воли, будто отрывая от себя часть плоти, осторожно начинаю высвобождать свою руку, на которой она лежит.

— Ты куда?

— В душ.

Направляюсь в ванную, включаю воду, делаю ее прохладной, почти холодной, и подставляю лицо под упругие струи, надеясь, что они хоть немного прояснят мысли.

Не помогает. Голова отказывается выдавать логические цепочки. Мозг, мой верный «процессор», забит одной-единственной, навязчивой картинкой: ее лицо, когда она впивалась ногтями мне в плечи в момент кульминации.

Слышу хлопок двери. Не оборачиваясь, чувствую кожей ее присутствие. А потом вижу акварельный рисунок Лизы в дверном проеме в отражении запотевшего зеркала.

Неожиданно она подходит совсем близко и открывает стеклянную дверь душевой.

Наши глаза встречаются.

— Я тебя помою, — говорит она просто, как будто предлагает чаю.

Все внутри замирает, а потом взрывается шквалом желания. Оно накатывает с такой силой, что я слышу, как у самого в ушах застучала кровь.

Прикрываю глаза, собирая всю свою волю в кулак. Контроль. Дисциплина.

— Лиза, — мой голос звучит хрипло, но твердо. — Я опоздаю. Ты же понимаешь, чем это закончится.

Поднимаю на нее глаза. Уголки ее губ приподнимаются, в глазах мелькает знакомая озорная искра.

— Знаю.

— Вечером, — говорю ей, но обращаюсь больше к самому себе. Сила воли и обещанный пряник. Метод, работающий с аспирантами. Надеюсь, сработает и с самим собой.

Она замирает, изучая мое лицо. Видит решимость и то самое напряжение, с которым я сдерживаю себя, и отступает: поворачивается и выходит из ванной, оставляя за собой шлейф своего запаха, смешанного теперь с запахом моего геля для душа.

Быстро заканчиваю мыться, стараясь не думать о том, что она сейчас все еще в моей квартире. Одеваюсь на автомате: темные брюки, свежая рубашка, пиджак. Это моя униформа, мои доспехи. Только сейчас они кажутся непосильно тяжелыми.

Выхожу в комнату. Лиза сидит на краю дивана, уже одетая. Она смотрит на меня, и в ее взгляде — тревога, которую она пытается скрыть.

— Что ты будешь делать? — спрашивает она тихо.

— Говорить правду, — отвечаю, проверяя, все ли в портфеле. — Насколько это возможно. Отрицать факты бессмысленно. Но и признаваться во всем… тоже.

— Скажешь про нас? — ее голос едва слышен.

Поднимаю на нее взгляд.

— Нет. Не сейчас и не ему. Это наша тайна. Пока что.

Она кивает, потом встает и подходит ко мне. Не обнимает, просто стоит близко.

— Ты можешь остаться здесь, — говорю, глядя поверх ее головы в окно. — Я уеду всего на пару часов.

— Хорошо, — она кивает снова.

На секунду повисает неловкая пауза. Мы стоим, как два сообщника после преступления, не зная, как попрощаться.

— Богдан, — она называет меня по имени, и это до сих пор звучит непривычно, но безумно приятно. — Будь осторожен.

Я наклоняюсь и целую ее. Коротко, сдержанно, но в этом поцелуе — все: и недавняя страсть, и сегодняшняя тревога, и немое обещание вернуться.

Выхожу на лестничную площадку, на автомате спускаюсь, сажусь в машину и только когда выезжаю на улицу, позволяю себе выдохнуть.

Дорога до института занимает двадцать минут. Двадцать минут полной тишины в салоне, если не считать рева мотора и шума шин. Двадцать минут, чтобы попытаться выстроить стратегию.

Вот только мысли не слушаются. Они возвращаются к ней. К ее улыбке, к ее словам…

Я рад, что это случилось. Черт возьми, рад. Это было неизбежно, как закон всемирного тяготения. Мы притягивались друг к другу с первой минуты, с того ее наглого заявления в коридоре. Отталкивались, сталкивались, причиняли боль — но сила притяжения только росла.

И теперь мне предстоит идти и защищать не просто свою репутацию, а это новое, хрупкое, запретное «мы» перед человеком, который имеет власть его уничтожить. Я должен быть холоден, логичен, убедителен. Я должен найти слова, чтобы отвести подозрения, максимально не опускаясь до лжи.

Паркуюсь на своем месте у института. Смотрю на знакомое здание, на окна своего кабинета.

Всю свою взрослую жизнь этот институт был моим храмом, моей крепостью, а сегодня он чувствуется как поле битвы, на котором мне предстоит сражаться за то, что важнее любых званий и грантов.

Делаю последний, глубокий вдох, поправляю узел галстука, глядя в зеркало заднего вида. Мое лицо в отражении — собранное, суровое, что ни на есть профессорское. Ни тени сомнения, ни намека на ту сладостную слабость, что разлилась по всему телу.

Выхожу из машины, захлопываю дверь. Делаю шаг навстречу своему начальнику, своей судьбе, своей новой, безумной жизни.

Вхожу в приемную ректора, настроенный решительно. Секретарша бросает на меня быстрый, оценивающий взгляд и молча указывает головой на массивную дубовую дверь.

— Заходите, он ждет.

Киваю и направляюсь к цели.

Кабинет ректора — просторный, строгий, с портретами предшественников на стенах, с большим окном, выходящим на главную аллею.

Виктор Сергеевич сидит за массивным столом и смотрит прямо на меня.

— Богдан Андреевич, — говорит он, не предлагая сесть. Его голос ровный, но в нем нет привычной теплоты. — Закрой дверь.

Закрываю. Звук щелчка замка звучит как точка, а мы еще даже не начали.

— Садись.

Опускаюсь в кожаное кресло напротив. Спина прямая, руки сложены на коленях. Жду.

Виктор Сергеевич откидывается на спинку кресла, складывает пальцы домиком и таранит меня долгим, изучающим взглядом.

— Ко мне поступила информация, — начинает он медленно, взвешивая каждое слово. — Крайне неприятная информация. Касающаяся тебя и одной из студенток нашего вуза. Елизаветы Королевой.

Внутри все холодеет. Не ошибся.

И пусть мысленно я уже подготовился к неприятному разговору, но услышать это вслух — все равно что получить удар в солнечное сплетение.

Не показываю эмоций. Мое лицо остается каменным. Все-таки годы защиты диссертаций, отстаивания проектов на жестких комиссиях не прошли даром. Маска непроницаемости уже надевается автоматически.

— Какого характера информация? — спрашиваю я. Мой голос звучит спокойно, даже небрежно.

— О нарушении профессиональной этики, — отвечает ректор. Его взгляд становится тяжелее. — О возможных отношениях, выходящих за рамки "преподаватель — студент". О твоем, Богдан, недопустимом поведении. Вплоть до того, что ты принуждаешь студентку.

Значит, кто-то из "доброжелателей" видели ту самую сцену на парковке и истолковали ее по-своему.

— Виктор Сергеевич, — говорю я все так же ровно. — Все, что происходит между мной и студенткой Королевой в стенах института, укладывается в рамки учебного процесса. Да, была конфликтная ситуация по поводу пересдачи экзамена. Я потребовал от нее знаний. Остальное — слухи.