Через полчаса курьер приносит мой заказ.

Забираю, раскладываю еду по тарелкам, аккуратно расставляю на столе. Получается почти празднично.

Глупо, конечно. Но мне почему-то очень хочется, чтобы он проснулся и увидел не только порядок, но и… ну хоть каплю заботы.

Теперь нужно ждать, потому что он все еще спит.

Сажусь на край дивана, совсем рядом с ним. Профессор лежит на боку, повернувшись ко мне лицом. Спящий, он кажется моложе. Исчезла привычная строгость, разгладились морщинки у глаз. Длинные ресницы отбрасывают тени на щеки. Он… красивый. Реально.

Вздыхаю.

Сколько он еще проспит — неизвестно, но уходить, не увидев его реакцию на мой подарок, не хочется, и я решаю прилечь рядом и подождать, когда он выспится.

Осторожно, чтобы не разбудить, укладываюсь на подушку, на самый краешек. Снова смотрю на его лицо, на расслабленную линию губ, на сильные руки, брошенные поверх одеяла. Теперь он катастрофически близко — так, что внутри все замирает.

Нет ни злости, ни обиды, ни желания что-то доказать, есть только странное, щемящее чувство покоя и какая-то тихая, почти невыносимая нежность.

Не знаю, как долго я так лежу, но понимаю, что засыпаю под ритм его дыхания, в этом теплом, пахнущем им воздухе, чувствуя себя на своем месте.

Решаю, что вздремну минуточку и проснусь вместе с ним, и уплываю в лапы Морфея.

Глубокое, обволакивающее, абсолютное тепло...

Я тону в нем, как в густом меду, не желая шевелиться и открывать глаза.

Мое сознание медленно плывет из царства снов в реальность, и первое, что я ощущаю помимо тепла, — это прикосновение к моим губам.

Оно мягкое, но настойчивое.

М-м-м…

Во сне его губы были такими же.

Во сне.

Наверное, я все еще сплю. Это новый сон.

Когда мои веки медленно, лениво приподнимаются, в глазах стоит дымка, и я вижу только размытые черты лица мужчины. Он так близко, что я чувствую его дыхание, смешанное с легким запахом вчерашнего алкоголя и чего-то мужского, знакомого.

Темные глаза смотрят на меня, они мутные, несфокусированные, полные того же сна, из которого я только что вынырнула.

Неожиданно, словно удар молнией, приходит осознание, что это не сон!

Этот поцелуй — не сон.

И это… Богуш…

Мама дорогая…

Сердце замирает, а потом обрушивается бешеным, хаотичным стуком где-то в горле. Вся кровь приливает к щекам, и я чувствую, как горю изнутри.

Меня целует мой профессор.

Мой личный инквизитор.

И это... боже, это так...

В этот момент его глаза резко фокусируются. Секунда — и в них проступает чистейший шок. Он отдергивается так стремительно, будто его ударило током. Откатывается на край дивана, и его взгляд становится острым, пронзительным, тем самым, от которого у меня подкашивались ноги на экзамене. Теперь в них нет и намека на мягкость, только лед и камень.

— Королева? — его голос хриплый, но в нем уже прорезаются знакомые стальные нотки. — Что вы делаете в моей постели?

Я приподнимаюсь на локте, чувствуя себя абсолютно оголенной под этим взглядом, хотя на мне джинсы и бадлон. Мозг лихорадочно проигрывает вчерашний вечер: его пьяное состояние, беспорядок, уборку, торт... И мое решение прилечь на «минуточку».

— Я... — мой голос звучит сипло. — Вы заснули. А я... убиралась. И ждала, когда вы проснетесь, чтобы попить чай с тортом. Все-таки день рождения. Потом решила прилечь... и тоже уснула.

Он проводит рукой по лицу, снова тем же жестом усталости, что и вчера. Но сейчас в нем больше раздражения.

— Идеально. Просто великолепно, — он издает короткий, безрадостный звук, похожий на смех. — Можете уходить.

Эти слова звучат не как приказ. В них нет прежней мощи, а скорее, усталая просьба, но от этого я не чувствую себя лучше.

Мое сердце, только что бешено колотившееся от удовольствия и чего-то еще, что я боюсь назвать, медленно и тяжело опускается куда-то в пятки.

Да, конечно, выгоняет. А что я хотела? Чтобы он проснулся и обнял меня?

Наши отношения запрещены априори.

Пусть вчера он и показал свою человеческую, уязвимую сторону, сейчас все вернулось на круги своя.

— Хорошо, — тихо говорю я, срываясь с дивана. Ноги ватные, в голове пустота, а на сердце обида. Недооцененные старания лежат неприятным грузом.

Иду в прихожую, к вешалке, где висит моя дубленка. Каждое движение дается с трудом. А еще и в воздухе висит тяжелое, гнетущее молчание.

Натягиваю сапоги, чувствуя его взгляд на своей спине. Он жжет, как раскаленное железо.

Моя рука тянется к ручке двери. Щелчок замка кажется невероятно громким в этой тишине.

— Подождите.

Замираю, не оборачиваясь. Сердце снова делает попытку выпрыгнуть из груди.

— Спасибо.

Прирастаю к полу.

Я не ослышалась?! Оборачиваюсь.

— И извини за поцелуй. Я…

— Я поняла, — перебиваю его, не желая услышать объяснения типа «я вас перепутал».

— Может... чаю? — его голос звучит тише и мягче.

Вглядываюсь в профессора. Богуш стоит, прислонившись к косяку, его поза все еще напряженная, но взгляд уже не такой острый.

— И... торт. Вчерашние салаты, я думаю, есть не стоит, а торт я выбросить не могу.

— Вы любите сладкое?

Вопрос настолько неожиданный, настолько бытовой и неуместный после всего, что было между нами, что я не могу сдержать нервный, сбивчивый смешок, выдохнув его.

— Представьте себе, — отвечает профессор и снова спрашивает: — Ну так что насчет чая? Или вы не едите сладкое?

— Ем. Буду.

Он коротко кивает и отходит на кухню. Я, все еще находясь в легком ступоре, снимаю дубленку и снова вешаю ее на вешалку, будто совершаю какой-то священный ритуал.

Через несколько минут мы сидим за его чистым, моими стараниями, кухонным столом. Между нами — шоколадный торт, от которого исходит сладкий, соблазнительный аромат, и две чашки черного чая.

Атмосфера все еще неловкая. Мы избегаем смотреть друг другу в глаза, но прогресс на лицо.

Я отламываю крошечный кусочек торта и кладу его в рот. Он тает на языке, сладкий и горький одновременно, прямо как наша ситуация.

Профессор молча пьет чай, его взгляд уперся в стену позади меня. Я вижу, как он собирается с мыслями, как внутренний процессор, который я когда-то сравнила с мощным компьютером, снова запускается на полную катушку.

Потом неожиданно поднимает на меня прямой, тяжелый взгляд.

— Вы реально хоть что-нибудь учили?

Не «выучили», а «учили». В этом одном слове — целая пропасть между прошлым и настоящим.

Вопрос обрушивается на меня не как упрек, а как констатация факта, и что-то внутри меня заставляет ответить честно. Без флирта, без попыток увильнуть.

— Да, — говорю я, и мой голос звучит тихо, но уверенно.

Откладываю вилку и, глядя ему прямо в глаза, выдаю то самое определение, которое вбивала в себя вчера. Оно выходит ровно, четко, без единой запинки. Как по учебнику.

Профессор слушает, не перебивая. Его лицо не выражает никаких эмоций. Когда я заканчиваю, в воздухе повисает пауза. Он делает глоток чая, ставит чашку на блюдце с тихим звонким стуком.

— Хорошо, — произносит он наконец. — В среду. После четвертой пары.

Сначала мой мозг отказывается обрабатывать эти слова. Потом до меня доходит. Это не «нет». Это не «вы свободны». Это... согласие. Конкретное время и место. Пересдача.

— Спасибо, — выдыхаю я, и в этом слове — вся моя искренность, все облегчение, которое волной накатывает на меня.

Допив чай, я споласкиваю посуду и больше не задерживаюсь. Встаю, киваю ему и снова иду к двери. На этот раз он меня не останавливает.

Выхожу в подъезд, спускаюсь по лестнице, не чувствуя под ногами ступенек. Распахиваю тяжелую парадную дверь и вываливаюсь на улицу. Утренний холодный воздух бьет в лицо, но я его почти не чувствую. Прислоняюсь спиной к холодной двери подъезда, закрываю глаза и... улыбаюсь. Широко, по-дурацки, во все тридцать два зуба.