— Садись, ешь, — буркнула мать, плюхнув передо мной миску. — Сегодня дел невпроворот. На реку пойдешь, белье стирать. Да смотри, хорошенько выколоти, чтобы как снег белое было. А то Ванятка твой придет, стыдно будет, ежели невеста неряха.

Ванятка. Иван.

Это имя я слышала со вчерашнего дня раз сто. Судя по восторженным охам соседок и гордости матери, мне достался джекпот местного разлива. Первый парень на деревне, сын кузнеца, косая сажень в плечах, кудри льняные, глаза голубые. Мечта любой девки на выданье. Арина, чье тело я заняла, видимо, была в него влюблена по уши. Память тела подкидывала обрывочные картинки: застенчивые улыбки, переглядывания у церкви, краснеющие щеки.

Меня же, Елену Власову, перспектива брака с деревенским кузнецом интересовала так же мало, как курс акций на бирже зерна в 1823 году. Но социальный статус замужней женщины, возможно, давал бы хоть какую-то защиту. Или наоборот — окончательное рабство? Этот вопрос требовал изучения.

— Придет Иван? — переспросила я, пробуя кашу. Она была пресной и безвкусной, но я заставила себя глотать. Энергия нужна мозгу. — Когда?

— Так к вечеру, чай, обещал заглянуть, — мать подбоченилась, вытирая руки о передник. — Уж больно он по тебе скучает, касатик. Ты, Аринка, девка счастливая. Такого парня отхватила! Вон, дочка мельника, Фроська, как ни крутилась вокруг него, а он тебя выбрал. Так что ты нос не задирай, а будь ласковой. Мужик ласку любит.

Я едва не поперхнулась. «Будь ласковой». В моем мире «ласковость» была опцией, а не обязанностью. И уж точно не валютой, за которую покупают безопасность.

— Учту, — коротко бросила я, отодвигая пустую миску.

— Что «учту»? — не поняла мать, подозрительно сощурившись. — Ты давай, говори по-людски. А то как вчерась ударилась, так словечки какие-то чудные бормочешь. «Адаптация», «приоритеты»... Тьфу, прости Господи. Сглазили девку, не иначе.

Я прикусила язык. Черт, нужно следить за лексиконом. Мой современный, отточенный на переговорах русский язык здесь звучал как инопланетное наречие.

— Головой ударилась, вот и путается все, — нашлась я. — Пойду я, матушка. Белье ждет.

***

Путь до реки был испытанием на выносливость. Плетеная корзина с грязным бельем, которую мне водрузили на спину, весила, казалось, тонну. Лямки врезались в плечи, натирая кожу через грубую ткань рубахи. На ногах были лапти — чудовищное изобретение обувной промышленности прошлого, в которых каждый камень на дороге чувствовался как личное оскорбление.

Деревня жила своей жизнью. Мычали коровы, которых гнали на пастбище, где-то брехали собаки, пахло навозом и дымом. Мимо проходили бабы с ведрами, кланялись, что-то кричали мне. Я кивала в ответ, стараясь не вступать в долгие диалоги.

«Арина, здравствуй!», «Арина, чего смурная такая?», «Арина, слыхала, барин-то приехал!»

Я шла, анализируя обстановку. Дороги — грязь непролазная, инфраструктура отсутствует. Дома — деревянные срубы, пожароопасность стопроцентная. Люди — изможденные, но удивительно живые, шумные. Это был муравейник, где каждый знал о каждом всё. Конфиденциальность? Забудьте. Здесь личная жизнь была общественным достоянием.

Река встретила меня прохладой и относительной тишиной. Место для стирки было оборудовано деревянными мостками, уходящими в воду. Здесь уже возились несколько женщин, ритмично колотя вальками по мокрой ткани. Звук был гипнотический: шлеп-шлеп, шлеп-шлеп.

Я нашла свободное место чуть поодаль, где кусты ивняка создавали подобие уединения. Скинула корзину, разминая затекшую спину. Вздохнула. Вид был красивым — этого не отнять. Широкая река, блестящая на солнце, зеленые луга на том берегу, высокое небо. Если бы я приехала сюда в отпуск, в эко-отель, я бы заплатила за такой вид тысячу долларов за ночь. Но я была не туристом. Я была прачкой.

— Ну, приступим к тимбилдингу с природой, — пробормотала я себе под нос, закатывая рукава.

Вода была ледяной. Едва я опустила в нее руки, как пальцы заломило. Я стиснула зубы. Мыла не было, вместо него — какой-то щелок в горшочке, который щипал кожу. Я терла грубую ткань, чувствуя, как с каждым движением мои маникюрные привычки умирают в муках. Настоящая Арина делала это годами. Я, Елена, продержалась десять минут и уже ненавидела весь мир.

«Это временно, — твердила я себе, намыливая отцову рубаху. — Это просто кризис-менеджмент. Ты выберешься. Ты найдешь способ. Ты всегда находишь».

Внезапно до меня донеслись голоса.

Они звучали совсем рядом, из-за густых зарослей ивняка, отделяющих мою заводь от небольшого песчаного пляжа, скрытого от посторонних глаз.

— Ох, Ваня, ну пусти, ну щекотно же! — женский смех, звонкий, кокетливый, вибрирующий от возбуждения.

Я замерла, держа в руках мокрую штанину. Ваня?

— Не пущу, — низкий, грудной мужской голос. — Ты ж сама пришла, голуба. Или не рада?

— Рада, Ванечка, рада... Только ведь боязно. А ну как кто увидит? А ну как Аринка узнает?

У меня внутри что-то щелкнуло. Словно переключатель. Усталость и холод отступили, сменившись ледяной сосредоточенностью хищника, почуявшего добычу. Или угрозу.

Я медленно выпрямилась, вытирая мокрые руки о передник. Бесшумно, как кошка (навыки хождения на шпильках по офисному ковролину, чтобы не выдать своего присутствия раньше времени, пригодились и здесь, на траве), я двинулась к кустам.

Сквозь переплетение веток открывался отличный обзор.

На примятой траве, в тени раскидистой ивы, сидела парочка.

Парень был действительно хорош собой, если оценивать его по стандартам обложек женских романов. Могучая шея, широкие плечи, распахнутая рубаха, открывающая загорелую грудь. Светлые кудри падали на лоб. Тот самый Иван, мой нареченный жених.

На коленях у него сидела девица. Пышная, румяная, в ярком сарафане, который был задран непозволительно высоко. Она обнимала его за шею, а он жадно целовал ее в шею, оглаживая широкой ладонью ее бедро.

Дочь мельника. Фроська. Та самая, которую «я» обошла в гонке за этот ценный приз.

Сцена была настолько банальной, что меня едва не стошнило. Классика жанра. Пока невеста стирает его подштанники в ледяной воде, герой-любовник развлекается с более доступной и богатой альтернативой.

В груди Арины, наверное, сейчас должно было разорваться сердце. Она должна была бы выронить белье, вскрикнуть, заплакать, убежать в лес, чтобы там, обняв березку, рыдать о своей горькой доле.

Но я была Еленой Власовой. Я видела предательства и похуже. Мой бывший муж пытался отжать у меня половину бизнеса, подделав подписи. Мой финансовый директор сливал информацию конкурентам. По сравнению с этим, деревенский адюльтер выглядел жалкой самодеятельностью.

Я не чувствовала боли. Я чувствовала брезгливость. И еще — холодное удовлетворение.

Это был мой шанс.

Брак с этим деревенским Казановой был бы якорем, который утянул бы меня на дно этого социального болота. Дети, кухня, побои (а глядя на его тяжелые кулаки, я не сомневалась, что это вопрос времени), вечная зависимость. Разрыв помолвки мог стать скандалом, но он давал мне свободу. Статус «брошенки» лучше статуса «жены раба».

Я поправила платок на голове, глубоко вздохнула и шагнула из-за кустов.

— Картина маслом, — произнесла я громко и отчетливо, добавив в голос столько сарказма, сколько могло вместить это пасторальное утро. — «Прелюбодеяние у воды». Неизвестный художник, девятнадцатый век.

Эффект был мгновенным.

Фроська взвизгнула и подскочила, судорожно одергивая подол. Иван дернулся, вскочил на ноги, чуть не запутавшись в траве. Его лицо, только что выражавшее блаженство, сменилось маской паники и глупости.

— Арина?! — выдохнул он, бегая глазами. — Ты... ты чего здесь? Ты ж стирать должна была...

— Так я и стираю, Ваня, — я медленно подошла ближе, скрестив руки на груди. — Грязь отмываю. Только вижу, тут грязи столько, что никакой реки не хватит.

Он покраснел до корней волос. Фроська, спрятавшись за его широкую спину, выглядывала оттуда с испугом, смешанным с вызовом.