Александр обнял меня, зарываясь лицом в мои волосы. — Мальчик... Это должен быть сын, Арина. Наследник. Моя кровь. Он целовал мое лицо, шею, руки. Я таяла, позволяя себе поверить в сказку. Вот он — мой властный герой, который сейчас подхватит меня на руки и объявит всему миру, что я — мать его ребенка, и плевать на условности.

Но сказка длилась ровно минуту. Он вдруг отстранился. Нежно, но решительно. Его руки все еще держали меня за плечи, но взгляд изменился. Та самая тень, которую я заметила в начале, теперь заполнила всю радужку, вытесняя радость. На её место пришел холодный, расчетливый страх.

— Это... это чудесная новость, душа моя, — сказал он, но голос его звучал глухо. Он оглянулся на дверь, словно боялся, что нас подслушивают. — Но сейчас... сейчас очень сложное время.

Внутри меня сработал сигнал тревоги. Мой внутренний бизнес-аналитик, дремавший под воздействием эндорфинов, мгновенно проснулся и сел за пульт управления. "Сложное время" — так обычно говорят перед увольнением или сообщением о банкротстве.

— Что ты имеешь в виду? — спросила я осторожно, не убирая его рук, но внутренне отстраняясь.

Александр прошелся по кабинету, нервно взъерошивая волосы. — Дела поместья... они требуют моего полного внимания. Есть обязательства, долги, о которых ты не знаешь. Враги, которые ждут моей ошибки.

Он вернулся ко мне, взял мое лицо в ладони и посмотрел так проникновенно, что мне захотелось ему верить. — Арина, послушай меня. Я счастлив. Безумно счастлив. Я позабочусь о тебе и о ребенке. Вы ни в чем не будете нуждаться. Но... — он сделал паузу, словно подбирая слова. — Никто не должен знать. Пока что.

— Почему? — мой голос стал жестче. — Ты стыдишься меня?

— Нет! — он вскрикнул это слишком поспешно. — Никогда не думай так. Просто... огласка сейчас может навредить. Моей репутации, моим делам. И твоей безопасности. Если узнают, что крепостная носит ребенка князя... пойдут слухи. Завистники не дремлют. Прошу тебя, ради нашего будущего. Молчи.

"Ради нашего будущего". Формулировка была красивой, но скользкой. В двадцать первом веке женатые любовники часто говорят "ради нашего будущего", прося подождать с разводом. Но я была в девятнадцатом, и здесь ставки были иными.

— Хорошо, — медленно произнесла я. — Я буду молчать. Но Александр, не смей играть со мной.

Он снова поцеловал меня, на этот раз требовательно, почти грубо, словно пытаясь заглушить мои сомнения и свои страхи физической близостью. — Я люблю тебя, — шепнул он. — Верь мне.

Я кивнула. Но когда я вышла из кабинета, холод в животе не прошел. Я видела его глаза. В них была не только любовь. Там был панический страх загнанного зверя.

***

Следующие два дня прошли в странном тумане. Поместье гудело, как растревоженный улей. Мыли окна, натирали полы мастикой до такого блеска, что на них можно было поскользнуться и сломать шею. Снимали чехлы с мебели в гостевом крыле, которое пустовало годами.

Александр избегал меня. Он уезжал рано утром, объезжал поля, возвращался поздно, запирался в кабинете с управляющим. Я несколько раз пыталась перехватить его взгляд за ужином (я теперь прислуживала за столом, что было моей "привилегией"), но он смотрел сквозь меня, словно я была предметом мебели.

— К нам едет ревизор? — мрачно пошутила я, помогая кухарке перебирать зелень на кухне.

Кухарка, полная добрая женщина, тяжело вздохнула и перекрестилась. — Хуже, деточка. Барин велел готовить парадный обед на двенадцать персон. Говорят, гостья важная будет. Из самого Петербурга.

— Гостья? — я замерла с пучком укропа в руке. — Какая гостья?

— Графиня Софья Андреевна, — прошептала кухарка, оглядываясь. — Богатая, страсть. И говорят, с барином нашим они с детства знакомы. Уж не невеста ли?

Слово "невеста" резануло по ушам, как скрежет металла по стеклу. Пазл начал складываться. Его нервозность. Его просьба молчать о беременности. "Сложные времена". "Долги". Богатая наследница. Классическая схема слияния капиталов.

— Не болтай ерунды, — резко оборвала я кухарку, чувствуя, как внутри поднимается волна холодной ярости. — Князь не собирается жениться.

Но уверенности в моем голосе не было.

В день приезда графини погода испортилась. Небо затянуло свинцовыми тучами, поднялся ветер, срывая с деревьев последние желтые листья. Атмосфера была гнетущей, словно природа тоже предчувствовала беду.

Я стояла у окна на втором этаже, скрытая тяжелой бархатной портьерой. С этой точки открывался идеальный обзор на парадный двор. Около полудня послышался стук копыт и грохот колес. В ворота въехал роскошный экипаж, лакированный, с гербами на дверцах. Четверка вороных коней, вышколенные лакеи на запятках. Это был не просто транспорт — это была демонстрация силы и денег.

Александр вышел на крыльцо встречать гостью. Он был одет с иголочки: фрачный костюм, белоснежная рубашка, волосы идеально уложены. Он выглядел как принц из сказки, но я видела, как нервно он одергивает манжеты.

Лакей распахнул дверцу экипажа и откинул ступеньку. Сначала появилась изящная ножка в дорогой кожаной туфельке. Затем показалась сама графиня. Софья. Она была красива той холодной, породистой красотой, которую невозможно купить, она воспитывается поколениями. Высокая, стройная, в дорожном платье из темно-синего сукна, отделанном соболем. Шляпка с вуалью скрывала верхнюю часть лица, но я видела ее губы — ярко-красные, сложенные в надменную улыбку.

Александр подошел к ней, поклонился и поцеловал протянутую руку в перчатке. Этот жест был слишком долгим. Слишком... подобострастным. Софья что-то сказала ему, и он рассмеялся. Смех был фальшивым, я слышала это даже через двойное стекло. Но он предложил ей руку, и она, опираясь на него с властностью хозяйки, поднялась по ступеням.

Я отступила от окна, чувствуя, как к горлу снова подкатывает тошнота. На этот раз не от беременности. От отвращения. Я видела, как он смотрел на нее. Не с любовью. С надеждой. С жадностью утопающего, увидевшего спасательный круг. Она была его спасательным кругом. А я? Я была балластом, который тянет на дно.

***

Вечером был дан ужин. Меня назначили одной из подавальщиц. Это было унизительно — прислуживать женщине, которая приехала купить моего мужчину. Но я должна была видеть всё своими глазами. Елена Власова никогда не принимала решений, основываясь на слухах. Мне нужны были факты.

Столовая сияла огнями свечей. Хрусталь, серебро, фарфор — всё лучшее, что было в доме, выставили напоказ. Софья сидела по правую руку от Александра. Она сняла дорожный костюм и теперь была в вечернем платье цвета бургундского вина, с глубоким декольте, открывающим белоснежную кожу. На шее сверкало колье с рубинами — стоимость такого украшения могла бы покрыть бюджет небольшого города.

Александр пил много. Его лицо раскраснелось, движения стали чуть более размашистыми. Он развлекал гостью историями, шутил, сыпал комплиментами. Я подошла, чтобы сменить тарелки. — А это кто? — лениво спросила Софья, даже не взглянув на меня, но указывая в мою сторону изящным пальцем с перстнем. — У нее слишком умные глаза для крестьянки. Это раздражает.

Александр замер. Он медленно поднял на меня взгляд. В его глазах я искала защиту, искала тот огонь, который согревал меня ночами. Но увидела лишь пустоту и раздражение. — Это Арина, — бросил он небрежно. — Она немного грамотная, помогает экономке. Не обращайте внимания, Софья.

"Не обращайте внимания". Я была для него пустым местом. Досадной помехой. — Грамотная? — Софья усмехнулась, поворачиваясь ко мне. Ее взгляд был как скальпель. Она увидела во мне не служанку. Женщина всегда чувствует соперницу. Она увидела мою осанку, мой прямой взгляд, который я не успела спрятать. — Как интересно. Подай вина, милая. И смотри не пролей. Платье стоит дороже, чем вся твоя деревня.

Я молча взяла графин. Рука не дрогнула. Я налила вино в ее бокал, остановившись в миллиметре от края. — Прошу, ваше сиятельство, — мой голос был ровным, лишенным подобострастия. Софья сузила глаза. — Дерзкая, — констатировала она, обращаясь к Александру. — Мне такие не нравятся. В моем доме слуги знают свое место. Тебе стоит заняться воспитанием челяди, Александр, если мы... если мы хотим навести здесь порядок.