Арсюша тут же подхватил этот жест и повернулся к сестре, чтобы позлить старшенькую. Та расплакалась, надула розовые губки и кинулась к матери со слезами.

— А ну, Ксюх, долой сопли, — пробасил мой отец, хлопнул в ладоши и жестом фокусника достал из рукава тельняшки маленькую шоколадку, вручил внучке.

Тёмка и Арсений тоже затребовали угощений, Милка возмутилась — дети ещё не поели, а их уже сладким снабжают!

— На то мы и бабка с дедом, чтобы внуков баловать! — вступилась за мужа мама.

И всё потекло своим ходом. Я расслабилась, смогла поесть и спустя полчаса откинулась на плечо Ильи и растворилась в блаженстве.

Обожаю свою семью. Они шумные, говорливые, надоедливые, но такие милые, что разрыдаться хочется.

— Пошли, сеструха, покурим! — Лёшка выдернул меня из дремоты и сдавил плечо, понуждая подняться.

Илья и Рома поочерёдно посмотрели на меня, словно вопрошая, нужна ли помощь. Покачала головой.

— Знаешь, ты изменилась, — издалека зашёл Лёшка, прикурил сигарету и с силой выдул облачко сизого дыма. — Похорошела — это да, давно заметил. Но и внутренне тоже. Взгляд дерзкий, улыбка смелее. Стержень в тебе появился, куда твёрже предыдущего. Ты с ними с обоими?

Хвалил, хвалил и на тебе — прям в лоб.

— Просто другого объяснения не нахожу, почему они так вокруг тебя вьются и у обоих морды не синие.

— А они вьются? — только и сумела спросить.

— Оба чуть грудью на ту тарелку с рыбёхой не кинулись, — Лёшка гоготнул. — Блондин просто ловчее оказался. Рыбу разлюбила по той же причине?

— По какой?

— По которой привезла их обоих пред родительские очи, — без злобы парировал брат. — Ты беременна?

— Угу.

— От одного из них?

— Да.

— А конкретнее знаешь?

— От обоих.

— Охренеть, Сонь, — он яростно затушил окурок и тут же закусил следующую сигарету. Чиркнул зажигалкой. Затянулся глубоко, уставился на меня в упор. — Не, я не осуждаю. Только это совсем на тебя не похоже.

— Знаю.

— И давно у вас?

— С самого начала почти, — меня уже потряхивало от зашкаливающих эмоций.

Из дома вышел Илья. Хмурый, что небо перед лютой полуденной грозой. Подошёл к нам, стиснул меня в объятиях, унимая дрожь, и с вызовом посмотрел на Лёшку.

— И это серьёзно? — брат напрягся, включил режим родственной защиты.

— Более чем, — уверенно заявил Илья, и я почувствовала, как он весь внутренне ощерился, совсем как тот волк, что выбит у него на груди.

— Замуж берёт один, а жить предполагаете втроём?

— Уже два года так, — выдавила из себя тоненьким голоском.

Лёшка вздохнул, отвернулся. Илья едва слышно выдохнул. Они тут подумывали драку затеять, не иначе.

Дверь снова открылась, и в сенях показался Ромка.

— Сонь, ты иди в дом, — шепнул Илья.

— Вы чего? — я запаниковала.

— Ступай, — Лёшка потрепал меня по плечу. — Вечереет, ноги застудишь, в апреле ещё холодно.

Я растеряно озиралась. Рома лишь на миг склонился к моему лицу и чмокнул в щёку:

— Не дрейфь, просто мужской разговор. Без мордоворота. Ты ж знаешь, я свои котировки задорома не подставлю.

Илья мягко подтолкнул в спину.

На негнущихся ногах вернулась за стол. Папка и дядя Серёжа опять о чем-то спорили. Мама с тётей Светой подсели ко мне.

— Сонь, ты чего бледная такая? — мама обняла за плечи. — Приболела что ли?

— Сейчас мы быстренько твоё давление нормализуем! — потёрла руки тётя и щедрой рукой наплюхала мне в стакан красной наливочки.

Хватило одного запаха. Бац, и желудок взметнулся к горлу. Чудом удержала рот закрытым и ломанулась во двор. Выполоскало прямо у крыльца.

Рома придержал волосы и ласково погладил щёку. Илья метнулся в дом и припёр стакан воды. Осушила наполовину и прочистила рот. Вроде отпустило.

— Ладно, этот разговор мы отложим, — прогремел Лёшка и отечески потрепал меня по макушке. — Ох и дурында же ты, Софка. Родителям не вздумай сболтнуть. Пускай думают, что вы двое, — он указал пальцем на братьев, — не разлей вода. Папахен точно твоих вольностей не поймёт, а мамка умается причитать. Старые они для таких новостей. Да и мне они поперёк горла.

На том и закончились наши семейные посиделки. Покаяния не случилось, но и без волчьего билета обошлось, а это уже результат. От тёти Светы, мамы и Милки отбрехаться не удалось. Опытные женщины мигом раскусили мою нелюбовь к резким запахам, но лишь обрадовались грядущим переменам.

А я по дороге назад вспоминала вытянувшееся от изумления лицо Лёшки и его осуждающий взгляд.

Прав он оказался. Признаться родителям — пустая затея. До глубоких седин я не смогу объяснить им причины, которые подвигли меня выбрать сразу двух мужчин вместо одного.

— Жених с невестой — светят красотой,

А свидетели — звездой вечерней оба!

Шафер и подружка, встаньте, не робейте,

Пусть поцелуй ваш дружбу укрепит, как надо!

Наша тамада, элегантная тётка в кремовом брючном костюме, надрывала глотку. Гости уже основательно набрались спиртным, так что никого не коробили эти стихотворные вирши.

Илья (а кому ещё быть шафером на нашей свадьбе?) поднялся из-за стола с огромной неохотой. Метнул в меня разъярённый взгляд, мол, мы так не договаривались, и с выписанным на лице недовольством поплёлся к ведущей. Свидетельница с моей стороны, прехорошенькая Олечка, секретарь нашей школы, вспорхнула со своего места, пробежала мимо меня, изобразила жестом нечто вроде обморока (Боженьки, я сейчас его поцелую!) и присоединилась к тамаде и Илье.

Мне захотелось залезть под стол, только бы не видеть этого отвратного зрелища. Он будет целовать при мне это восторженно млеющее создание в небесно-голубом платье. Да куда охотнее позволила бы отсечь себе руку, но это ж, мать-перемать, традиции. Замшелые и никудышные.

Ромка почувствовал моё напряжение, стиснул мне руку под столом. На миг перевела на него взгляд и в который раз восхитилась. Ну картинка же, а не мужик. Сшитый по фигуре белый костюм с атласными лацканами изумительно ему шёл, подчёркивая широкие плечи и узкие бёдра. Аккуратно уложенные в высокую волну волосы добавляли облику романтичной мечтательности. Честно, не помню, как выглядел капитан Артур Грей из «Алых парусов», что не мешало поставить себя на место Ассоль. Вот он, мой любимый мореплаватель!

Заиграла нежная мелодия. Илья шагнул навстречу хохочущей Олечке, взял её за руки. Склонился к симпатичному личику.

Мне нечем дышать. И в груди ворочается раскалённый металлический прут толщиной с палец. Под каким предлогом сбежать?

Олечка сама потянулась навстречу, приподнялась на мыски и выпятила губки, чтобы целовать ими моего любимого мужчину. Ты изгнана из друзей, милочка!

Илья вдруг резко повернулся ко мне. В глазах тот же ужас, что у меня. Потом в них промелькнул отголосок дерзкой идеи, и всё полетело к чертям. Он оставил Олечку посреди зала, подлетел к президиуму, за которым сидели мы с Ромкой, столкнул с края многоярусный вазон с белыми розами и лихо перекинул своё тело через столешницу, чтобы оказаться со мной лицом к лицу.

Схватил за плечи, дёрнул меня со стула и с глухим рычанием впился в мой рот. Не поцелуем, нет. Это было чёрной меткой, проклятием, шрамом, которым он обезображивал меня на всю оставшуюся жизнь. Символом принадлежности.

И я ответила с ликованием, потому что не могла допустить иного развития событий. А то, что это происходило на глазах у сотен гостей, вдруг перестало волновать.

— Вот что алкоголь делает с людьми! — нервно воскликнул Рома и попытался загородить нас от множества глаз. — Братец забылся! Эй-эй, приятель, хорош целовать мою жену!

Всё вокруг смолкло. Заткнулись даже музыка и громкоголосая тамада. Я вдруг расслышала, с какой частотой и тяжестью мы с Ильёй дышим, и похолодела от испуга.

Вырвалась из его объятий, закрыла пылающие щёки руками и посмотрела на левый стол, где сидели мои родители.