Я поёрзала, раздумывая, сказать или не сказать. Решилась.

— Я почувствовала что-то подобное. Как будто увидела, что для тебя это перебор. Поэтому и отыгрывала беззаботность.

Он прижался губами к моей шее и надолго примолк. Затем резко встал вместе со мной на руках и чересчур бодро предложил:

— А поехали прокатимся! Покажу тебе кое-что.

«Кое-что» находилось за городом в дачном посёлке «Черняев Луг». Мы долго плутали по узким улочкам и наконец выехали на просёлок, который упирался прямо в лес.

— Блин, разворачивай, мы забыли спрей от комаров! — попробовала пошутить, когда Рома остановил внедорожник у кривого полутораметрового забора из неотёсанных горбылин.

— Я по телику видел, что лучшее средство от насекомых — это грязь из лужи. Сейчас найдём глину пожирнее, я всю тебя вымажу, — очень уж криво парировал он и заглушил двигатель.

Выбрался на улицу, оббежал капот и распахнул передо мной дверцу.

— Прогуляемся по лесной чаще? — протянул руку.

— Мне невольно вспоминается песня «Лесник» КиШа.

— «Друзья хотят покушать, пойдём, приятель, в лес!» — хрипло пропел Рома и прижал меня к себе, едва успела всучить ладонь.

— Волкам меня скормишь?

— Сам сожру, — он клацнул зубами у моего уха и засмеялся. — Пойдём, трусишка.

Мы дошли до грубо сколоченной калитки. Рома перекинул руку через верх и отодвинул засов.

— Добро пожаловать, дорогой друг Карлсон! — выдал с пафосом и лениво махнул мне рукой: — Ну и ты заходи.

Мы оказались на участке, густо заросшем травой высотой мне по пояс. Неровный забор уходил по бокам метров на двадцать, если не больше, а задняя его часть упиралась в сосновый бор. Справа от калитки высились груды песка и щебня. Слева находился ров глубиной в полметра — котлован для будущего фундамента.

Рома встал ко мне за спину и повёл рукой, комментируя каждое движение:

— Вот на этом месте будет стоять наш дом. Большой, двухэтажный с облицовкой из белого кирпича. На первом этаже устроим столовую, гостиную и санузел. Не хочу носиться наверх, если приспичит. Второй этаж отведём под спальни. По одной для каждого из детей и в самом конце коридора с видом на лес будет наша с тобой опочивальня. Непременно с балконом. Хочу вытаскивать тебя на него поутру, упирать руками в перила и долго вколачиваться сзади.

Он и впрямь вжался в мою спину и крепко обхватил рукой грудь, заставляя вообразить, как сладко это будет.

— Итого пять спален, какая-нибудь общая игровая, чтобы хранить в ней все игрушки.

— Почему пять?

— Для Андрюши, Руслана, Игорюши и Танечки. Плюс наша, — пропел мне на ушко.

— Танечку собрался нагулять на стороне?

— Почему это?

— Заранее не согласна девять месяцев носить под сердцем ребёнка да ещё рожать в муках, чтобы потом назвать Танечкой. Татьяна Романовна, фу-фу-фу. Заранее бесит.

— Хрен с тобой, капризная женщина, пускай будет Аглая.

— Ты имена гуглил?

— Сонька, сейчас отшлёпаю по губам, — рыкнул, — и вовсе даже не ладошкой. Ты дальше будешь слушать или нет?

— Простите, профессор, отвлеклась, — изобразила подлинное волнение, а сама тихонечко просунула руку в карман его джинсов и огладила низ живота.

— Так, что там ещё? — он сделал вид, что руки не заметил. — Гараж в цоколь замутим. Тут огородик, — он очертил неясный квадрат позади рва. — Там свинарник, стойло для коня, загон для коров и курятник.

Сволочь какая. Решил меня в доярки переквалифицировать. Ага, щаз.

— Вон там дерево посадишь, баобаб, а на макушке скворечник для ящерки, — решила подыграть и ребром ладони потёрлась о самую вкусную часть его тела.

— Сонь, я прямо горю желанием посадить два баобаба, натянуть между ними гамак и кое-кого хорошенько на нём отжарить.

— В самом деле? — спросила невинно, развернулась к нему лицом и вполне серьёзно добавила: — Это один из твоих объектов?

— Это мой свадебный подарок тебе, развратная ты штучка, — ответил со всей серьёзностью, потом наклонился и поцеловал в губы почти невесомо. — Выходи за меня замуж, Сонь. Только ты и я. А этого, — он взял мою руку, снял с пальца верхнее обручальное кольцо, сдавил в кулак и зашвырнул не глядя, — мы ликвидируем. Согласна?

— А как скоро ты достроишь тот балкон, на который будешь вытаскивать меня поутру? — я кусала изнутри щёку и отчаянно старалась не впасть в очередную слезливую мылодраму.

— К следующей осени гарантирую.

— Надо будет взять с тебя нотариальную расписку, — хихикнула, а потом прижалась щекой к груди и громко сказала: — Я согласна, Ром, но Аглаи не будет, хоть режь меня.

— Хорошо, родишь мне Жозефину, — криво ухмыльнулся он, и я поняла, что просто обязана встретить старость рядом с этим мужчиной.

Потому что он и есть моя душа.

К разговору с Ильёй я готовилась как к казни. Изначально решила, что обсуждать расставание мы будем наедине. Ехидные комментарии Ромки делу не помогут, а может и навредят. Хотелось завершить эти крышесносные отношения на лёгкой мажорной ноте, чтобы ни у кого не осталось обид и недомолвок.

Что я сама чувствовала по этому поводу? Вселенскую грусть. И животный страх. Мне добровольно надлежало отказаться от гигантской части себя. Сердце не просто обливалось кровью, оно умирало в муках и кровоточило на каждом вдохе.

Рома ещё до семи утра умчал на работу. Я съездила в больницу, чтобы получить официальную неделю отгулов, вернулась домой и застала Илюшин рабочий рюкзак в прихожей.

Он спал, так и не раздевшись до конца. Вытянул ноги в носках поверх одеяла, уткнулся лицом в мою подушку и гулко посапывал. Правильнее было бы закрыть дверь и позволить ему как следует отдохнуть, но чудовищная тоска костлявой дланью сдавила горло, и я осторожно забралась на матрас. Свернулась вокруг него калачиком, прижалась разбитым носом к плечу и закрыла глаза.

Почему он такой? Совершенно ничего не ценит, не умеет дарить тепло тем, кого любит. Ведь он любит, я точно знаю. И меня, и Ромку. Только лучше бы он питал к нам равнодушие, потому как ту смертельную инъекцию чувств, которую он проецирует на нас, давно запретили Женевской конвенцией.

Я пролежала так почти до обеда. Изредка водила пальчиками по спине или руке, перебирала вихры на макушке и запрещала себе плакать. Едва попыталась встать в туалет, Илья накрыл мой живот ручищей и вдавил в себя.

— Не так быстро, тигра, — хриплым со сна голосом проворчал на ухо и потянулся, укладываясь на бок. — Ты дома, потому что уже вечер?

— Нет, обед, — ответила тихо, — куда я с таким шнобелем?

— Блииин, я мудак, конечно, — он с трудом разлепил один глаз, посмотрел на меня с прищуром и виновато улыбнулся.

— Я уже привыкла.

— Повязку сама сняла?

— В больнице сказали, можно убрать, эффект от нее держится до восьми часов.

— Болит?

— Дышать сложно. Плохо выглядит?

— Для меня — как серпом по яйцам, — ответил с грустью и перевернул меня на спину, чтобы с блаженным вздохом устроить голову на моей груди. — Ты уже всё решила, да?

Вздрогнула, будто бы он ущипнул. Запуталась пальцами в тёмных волосах и смолчала. Не знала слов, способных описать всю полноту моего сожаления.

— Я виноват перед тобой. Обещал сказку, а по пути заволокло в триллер. Со мной всегда так, — он говорил медленно, вдумчиво, и меня это попросту опустошало. — Я мог бы поклясться, что изменюсь, Сонь.

— Но не будешь?

— Нет. Это же враньё. Люди не меняются, лишь находят более хитроумные способы лгать.

— Я не представляю, как справлюсь без тебя, — призналась, и весь океан слёз, который плескался во мне целый месяц вдруг рванул к глазам.

Илья поднялся на вытянутых руках, навис надо мной и покачал головой.

— Справишься, тигра, куда ты денешься, — сказал с улыбкой и нежно поцеловал в щёку. Отстранился почти сразу и вернулся на мою грудь. Крепко сдавил в объятиях и продолжил с нарочитой бодростью. — Замуж выйдешь, заведёшь себе ляльку, а меня забудешь как страшный сон. И поделом.