— Зачем? К себе ты не подпускаешь, так хоть мозг твой трахну. Или ты девственница в этом вопросе?

— А ты, я смотрю, прям гуру.

— Не верь на слово, Ксюх. Убедись воочию.

— Ты на слабО меня взять пытаешься?

— Получается?

Что-то во мне воспротивилось этой затее, а другая часть, наоборот, всецело загорелась идеей поржать над засранцем. Возомнил себя эдаким супер мачо, но мы-то знаем правильный порядок букв.

— Ольк, дай ключи от кабинета склизкого гада, — попросила, ничуть не стесняясь близости этого самого гада.

— Э-э-э, чего?

— Ключи от кабинета Артура дай, — повторила по-людски и напряжённо вслушивалась в тишину, пока отпирала дверь и укладывалась на диван. — Я здесь, доволен?

Напрасно я ввязалась в эту игру.

Артур

Напряжённо вслушиваюсь, как укладывается на моём кожаном диване. Вытягивает ноги, упирается затылком в подлокотник и теснее прижимает телефон к уху — эту часть легко представить. Различаю даже тихий скрип обивки. И всё ниже пояса деревенеет. Хочу назад на заправку. Готов позорно торчать под дверью собственного кабинета.

— Что там у нас по плану? — вгрызается в ухо ехидный голос Ксюхи. — Я должна томно описать тебе, во что одета, потом рассказать, как снимаю с себя красные кружевные труселя?

Интонации смешливые, страсти в них столько же, сколько в корке льда. И меня распаляет этот вызов.

— Давай вначале договоримся. Если я заставлю тебя кончить...

— Ахахах, Артурий, окстись! Заставить ты можешь шкафы в своём кабинете какими-нибудь скучными папками.

— Хорошо, я перефразирую. Если ты кончишь в процессе...

— И не мечтай, — перебивает зараза во второй раз. — Или мечтай про себя.

— А я мечтаю, не боись, — медовым голосом сообщаю, чтобы перекрыть этот канал распущенного ехидства. — Мечтаю и о тебе, и о себе с тобой, и себе в тебе, и о тебе на мне.

Она хихикает.

— Ладно, уболтал. Давай свои условия.

— Почему ты вдруг решила согласиться? — чую подвох.

— Вот так взяла и сказала, ага.

— Думаешь, сумеешь облапошить меня насчёт оргазма?

— Ни боже мой, — явственно представляю, как машет на меня руками. — Как ты мог подумать обо мне такое, Артурик?!

— Тогда слушай условия, — решаюсь, потому как проигрывать мне нечего. Даже если она вздумает прикинуться овечкой и изобразит скуку, мне достанется парочка её несдержанных стонов и охеренная картинка в голове. — Если кончишь, будешь мне должна пять минут времени наедине.

— Ты такой скорострел? — хамит в наглую, но меня забавляет.

— Вот и проверим, — остаюсь холоден к насмешкам.

— И что светит мне, если ты обломаешься, а именно это и произойдёт, спешу тебя уверить.

— Я подарю тебе машину, — придумываю на ходу.

— Э-э, нет, дружочек, деньгами сори в другом месте. Я старовата для таких понтов.

— Твои предложения?

Она замолкает чуть ли не на пару минут. Тишина оглушает. И вдруг вскрикивает так громко, что мне приходится отвести телефон от пострадавшей перепонки.

— Придумала! Помнишь те бургеры, которыми ты вечно меня угощал?

Ещё бы не помнить. Моя мать работала в забегаловке, где продавали эту дребедень по бросовой цене, и весь наш рацион состоял из быстрой уличной еды с огромным количеством углеводов.

— Не говори, что хочешь сожрать двойной чизбургер, чтобы отпраздновать моё фиаско, — шутливо подначиваю.

— Именно этого хочу. Та харчевня ещё работает, как думаешь?

— Точно знаю, что работает. Мама в каждый мой визит к ней требует привезти оттуда весь ассортимент.

— Вау, ты меня просто добил. Хочу-хочу-хочу туда! И слопать по паре жирных, сочных бургеров.

ЧуднАя девка, честное слово. Я ей предлагаю личные колёса, а она выбирает булку с котлетой — где тут логика?

— По рукам, — соглашаюсь на глупую сделку. — А теперь включай видеосвязь.

— Это ещё зачем?

— Ты же сама согласилась на секс по телефону!

— Да, но не по видеозвонку! Не собираюсь я смотреть на твоё хозяйство.

Гогочу в голос. Мне уже и вирт этот не нужен, так потеплело внутри.

— Только лицо, — обещаю со всей ответственностью. — Хочу видеть твои глаза и губы.

Она судорожно выдыхает, сбрасывает вызов. Тут же дозваниваюсь через мессенджер. Минутная заминка, потом на экране появляется её лицо, и дурман бьёт в голову.

Ксюха вглядывается в свой телефон, потом гыгыкает:

— Ты спишь на чёрном белье? Как в детской страшилке: чёрной-пречёрной ночью один жуткий чёрный человек задумал чёрное-чёрное дело, облачился в чёрную пижаму и завалился в чёрную кровать.

— Засоси тебя чёрная дыра, Мельникова. Ты крайне несерьёзный человек, — потешаюсь над её ребячеством. — Я тут трахнуть тебя пытаюсь по-всякому, но даже начать не могу.

— Во-во, а от меня ждёшь, что кончу. Чудак ты, Смолин, — она переворачивается на бок, вытягивает телефон в руке и зевает, прикрывшись ладошкой.

Повторяю её позу, устраиваю телефон рядом с подушкой и накрываюсь одеялом.

— Пой колыбельную, убийца возбуждения, и отключайся, — ворчу и опускаю веки.

— А бургеры всё ещё в силе?

— Можешь не сомневаться, — одним глазом поглядываю на дисплей.

Она задумчиво стучит пальцем по нижней губе, словно набирается смелости на откровение.

— Артур, я тогда не над тобой смеялась. Точнее над тобой, но не над твоими чувствами... В общем, ты так смешно сжевал предложение в одно слово, вот я и развеселилась. Не хотела тебя обидеть.

— Наверное, к лучшему, что обидела, — говорю без тени печали. — Появился стимул поработать над собой.

— Поработал ты здорово, — хвалит или же язвит — в полудрёме сложно разобрать.

— Ты собираешься петь или как?

Она опять сопит. Замечаю, как прикусывает нижнюю губу будто в раздумьях.

— Я хочу попробовать, — говорит едва слышно, и эта робость электризует все нервные окончания.

Да что ж тебя мотыляет, женщина!

— Может, вживую? — лениво предлагаю, потому как уже настроился на крепкий и здоровый сон. — Скажем, часиков в семь утра. Ты на моём столе. Согласен даже не прикасаться. Просто полюбуюсь тем, как ты кончаешь.

Ксюха неожиданно встаёт, подхватывает телефон и направляется именно к столу. Аккуратно перекладывает ноутбук на кресло, сметает все бумаги на пол и прыжком забирается на столешницу.

Сон сдувает как те листки, что разлетелись по моему кабинету. Она вытягивается. В кадр попадает лицо и часто вздымающаяся от резких вдохов грудь. Матерюсь сквозь зубы.

— Расстегни рубашку, — хрипло прошу и сажусь, опираясь спиной на изголовье.

Обещание держать камеру у лица летит к чертям. Ксюхе теперь видны лишь моя обнажённая грудь и чёрный лоскут одеяла, прикрывающий бёдра. Тяну руку к мобильному, но она останавливает возгласом:

— Просто говори со мной.

— Я не собираюсь делать это под одеялом, — предупреждаю заранее.

— Я понимаю, — она вздрагивает, когда расстёгивает последнюю клёпку на рубашке, и облизывает губы.

Выходит инстинктивно. Вижу кончик её языка и сбрасываю одеяло. Поправляю член, заявивший о себе яростным притоком крови.

— Возьми его в руку, — просит она и срывает чашку лифчика с правой груди, чтобы я мог увидеть твёрдый сосок и нежно-коричневую ореолу, по которой уже скользят пальчики.

Ксюха стискивает твёрдый комочек между большим и указательным пальцем и жадно наблюдает, как веду кулаком от основания к головке.

Она выгибается, и мне хочется наплевать на игру, рвануть к машине и устремиться к той, кого желает и мозг, и тело.

— Расставь широко ноги, покажи мне себя, — насилу удерживаю себя в кровати и пожираю дисплей глазами.

Камера летит над красивым телом. Вижу согнутые колени в чёрном капроне. Съехавший подол юбки открывает вкусный вид на ажурную резинку чулок. Марево белой полоски кожи убивает во мне зачатки интеллекта.