— Ксюх, проведи рукой по трусикам. Ткань влажная?

Пальчики смело заныривают внутрь.

— Да-а-а-а, — стонет вполголоса, и я добавляю темпа своим поглаживаниям.

— Сними их и оставь на столе, — рычу отрывисто и наблюдаю, как извивается и елозит, пытаясь избавиться от белья одной рукой. — Теперь подними телефон над головой и смотри на меня.

Я тоже беру мобильный и оставляю в кадре только своё лицо.

— Приласкай себя пальчиками.

Она приоткрывает рот и выполняет, тянется всем телом к влажным складкам. Новый распалённый вздох.

— О чём ты сейчас думаешь? — спрашиваю, въедаясь взглядом в её лицо.

— О твоём поцелуе, — выдыхает прерывисто. — Придумываю к нему продолжение.

— Какое?

— Как разворачиваешь меня спиной к себе и одурело трахаешь.

— Я так и сделаю, Ксюх. А сейчас протолкни в себя пальцы и двигай ими так быстро и глубоко, чтобы я слышал.

Она закатывает глаза и нервозно дёргает рукой.

— Ещё жёстче можешь? — я и сам увеличиваю скорость. — Не жалей себя. Я бы тебя жалеть не стал. Драл бы как последнюю сучку. Ты ведь моя сучка, а, Ксюх?

— Да-а-а-а.

— Повтори целиком.

— Я твоя сучка, Арт.

— Да, бля, моя. Дави на заднюю стеночку, там самое чувствительное место. Жёстче.

Она мечется по столу, то вскидывает голову, то в изнеможении роняет её обратно. И я понимаю, что ни единой спокойной минуты у меня не будет завтра в этом кабинете. Всюду её стоны, на каждой пяди стола её отпечатки. И её дурманящий запах.

Чувствую приближение разрядки. Ксюха жадно хватает ртом воздух и тоже, кажется, готова получить толику того удовольствия, что ждёт в будущем.

Вдруг какой-то шум. Картинка на экране сливается в чёрный мрак. Слышны звук удара, вскрик, шорохи, скрипы, приглушённые женские голоса. Через пару минут розовощёкая Ксенька со смехом извиняется.

— Прости, шеф, у нас тут нашествие кофеманов.

— Мне показалось или ты свалилась со стола? — уточняю с беспокойством.

— Жизненно-важные органы целы, — она подмигивает и отключается.

И я остаюсь наедине с болезненным стояком и ещё более удушливой мыслью тоже испить кофе из рук одной очень горячей кассирши.

В начале восьмого утра я уже на заправке. Дурацкая привычка «ходить» на работу внезапно оборачивается лучшим решением в жизни. И тянет меня во временный офис вовсе не по долгу службы.

Ксюха замирает при виде меня. Тяжело сглатывает, быть может, сожалеет о ночной выходке. Пока автор моего вчерашнего ужина, то есть Олька желает доброго утра и преданно несёт ключи от кабинета, беззастенчиво пожираю глазами объект вожделения.

Она смущается, но глаз не отводит.

— Пойдём, — произношу только губами и кивком головы указываю на служебку.

— Нет, — так же беззвучно дерзит.

Проходили уже, разве нет? Она против, а мне по боку. Огибаю прилавок и надвигаюсь несокрушимой силой. Хорохорится, пробует отстоять свои позиции.

— Артур Юрьевич, у вас проблемы с осознанием термина «личные границы»? — выпаливает, когда между нами остаётся не больше десятка сантиметров.

— У меня не бывает неразрешимых проблем, — ещё один шажок навстречу.

Пятиться ей некуда, упирается поясницей в высокую столешницу и выставляет руки, чтобы удержать меня на месте.

— Мы не наедине, — силится урезонить.

— Мне плевать как на это, — большим пальцем указываю на камеру видеонаблюдения позади, — так и на это, — намекаю на присутствие в зале напарницы.

Та пялится на нас словно еретик, наблюдающий шаги по воде апостола Петра, — с чуть приоткрытым ртом и глазами навыкате.

Дверь в магазин открывается и вваливается пританцовывающий от холода мужик в футболке, шортах и зимних ботинках. Ксюха тут же поворачивается ко мне спиной и приветливо улыбается клиенту.

Наваливаюсь на неё сзади, на краткий миг прижимаюсь подбородком к тёмной макушке и цежу:

— Пять минут, и ты у меня. Надуришь — крепко пожалеешь.

На обратном пути к кабинету лучезарно улыбаюсь Олечке. Полагаю, означенное время придётся потратить на уборку, но реальность обнадёживает. Стол выглядит нетронутым. Ноутбук, документы, стакан с канцелярией — всё на месте. Единственное отличие: нежно-розовые женские трусики, отороченные тонким кружевом, что лежат на краю рядом с накопителем для бумаг.

Недолго думая, засовываю их во внутренний карман пиджака и разваливаюсь в кресле. Откидываюсь на спинку, сцепляю руки в замок на затылке и прикрываю веки, чтобы воскресить в памяти всё случившееся этой ночью.

Хлопка двери не слышу, как и звука шагов. Хитрая бестия разувается и на цыпочках крадётся ко мне. Понимаю это только в последние две секунды перед броском кобры, поэтому продолжаю делать вид, что витаю в облаках, а эта зараза кидается и хватает меня за нос двумя пальцами.

— Ещё хоть раз позволишь себе этот командный тон, — пыхтит как вскипевший чайник, но окончание реплики, как и неозвученная угроза тонет в удивленном возгласе.

Я высвобождаю руки и в два счёта скручиваю дикарку за локти. Идея повалить на стол, задрать юбку и глубоко впечатать нравоучение, мол, подкрадываться нехорошо, как и грозить мне, кажется весьма здравой. Голодная часть меня так и вовсе ликует и с визгами потрясает помпонами: «Сейчас мы её оприходуем, и делу конец». Только воли этим стремлениям не даю. Стискиваю за запястья и вынуждаю прижаться всем телом.

Долгих тридцать секунд мы стоим вплотную, сверлим сквозные дыры друг в друге взглядами. Она дерзко таращится снизу вверх, я обдаю презрением в обратном направлении.

— Пойдём — это не команда, к твоему сведению, а приглашение, — бурчу недовольно.

— «Пять минут, и ты у меня», — передразнивает Ксюха, коверкая голос. — Собачку себе нашёл?

Ага, танцующую кобру! Я ж этот, как его, факир.

— Ты к интонациям будешь придираться?

— Разумеется, буду! — кривит пухлый рот, который хочется использовать по прямому назначению. И я не о еде или говорильне.

— Надо было примчать с охапкой цветов и упасть на колено?

— Утрируешь, — закатывает глаза и дёргает на себя руки в надежде освободиться. Тщетно. — Но вести себя можно и не по-скотски!

— А как? — склоняюсь ниже, и теперь мы почти соприкасаемся губами.

«Буря мглою небо кроет», а меня основательно потряхивает изнутри, так чудовищно хочу усадить её на стол и вытрахать блажь из головы.

Она всхлипывает, ещё раз пробует освободиться из моего захвата.

— Пусти, больно, — хнычет.

Подлый приём. Я ведь вижу, что никакой дискомфорт её не тревожит. Глаза горят словно жерло вулкана. Грудь колышется от частых и резких вдохов. Ксюха реагирует на меня так же, как я на неё, но признавать этого не желает.

— Пущу, если доделаешь то, на чём остановились.

— А ху-ху вам не хо-хо? — звереет в один миг и, кажется, сама не осознаёт, что становится ещё красивее. С этим ядовитым огоньком в глазах и пламенным румянцем.

— Очень хо-хо затолкать в тебя ху-ху, но я обещал просто смотреть, — легко отбиваю её выпад и резко отхожу назад.

Сгребаю со стола ноутбук — всё остальное может расшвыривать во все стороны, начхать. А комп жалко, на нём столько рабочей информации, полсотни ЭЦП [электронная цифровая подпись]. Заколебусь восстанавливать в случае чего. Опускаюсь обратно в кресло.

— Так ты будешь отрабатывать бургеры, или мне поискать другую любительницу фастфуда? — спрашиваю без тени агрессии и устраиваюсь в первом ряду зрительного зала на одну персону. Ноут укладываю на колени.

Ксюха зло щурится.

— И не мечтай, — рубит сгоряча и добавляет: — Ручками, Артурка, ручками. Самостоятельно, — недвусмысленно двигает кулачком и порывается сбежать.

Чем же я её вчера зацепил, что была согласна стонать мне почти в лицо, а сегодня и мысли такой не допускает?

Осеняет. Бросаюсь следом за ускользающей добычей, нагоняю у самой двери и резко захлопываю перед носом. Тут же достаю из кармана телефон и набираю Димана.

— Я за рулём, ты на громкой, излагай коротко, — ответствует приятель, и стереосистема, орущая в салоне авто на полную, притухает.