«...когда солнце встанет на западе и опустится на востоке, когда высохнут моря и ветер унесёт горы, как листья. Тогда чрево твоё вновь зачнёт, и ты родишь живое дитя!"

Последнее не понимаю напрочь. Какая Мири? Что там с унесёнными горами и сикось-накось встающим солнцем? Да это и не важно.

— Лапаротомия — это открытое хирургическое вмешательство, если правильно понимаю, — произношу хотя бы что-то.

— А, ты о шрамах, — она убирает подушку и ведёт пальцем от пупка к лобку. — Я удалила его примерно год назад. Думала, что так получится меньше себя ненавидеть.

И тоска в голосе заунывная. Только её она тоже прячет. Выдаёт гримасу наподобие улыбки и стрекочет беспечно:

— Так что там у тебя? Закрытый гештальт, которым хочется поделиться? Или ты все свои завоевания выгуливаешь?

Делаю вид, что меня забавит её бравада. Укладываю на спину, устраиваю свои плечи между разведёнными бёдрами, веду губами по гладкой коже. Белёсый след от рубца замечаю впервые, потому что тщательно присматриваюсь. Раньше мне бы и в голову не пришло, что эта слегка розоватая полоска на самом деле след от экстренной операции.

— Можешь смеяться, сколько влезет, — говорю холодно, чтобы не раскусила моего истинного отношения к недавним откровениям. — Я хвастлив и намереваюсь выдавить из тебя максимум.

— Максимум чего? — она выгибается навстречу моим губам, разыгрывает возбуждение, которого нет и в помине, притом с обеих сторон. — Думаешь, буду бегать за тобой преданной собачонкой, заглядывать в глаза и погавкивать, когда тебе захочется выпендриться?

— Будешь, ещё как будешь.

— Артурий, ты фантазёр!

— Видишь, уже хвалишь! Продолжай в том же духе, и через месяц я измочалю твоё сердце.

— Ох, какие мы мстительные! — возводит руки к потолку. — Только непонятно, чего ты взялся мочалить моё сердце через вагину?

— Потому что путь к сердцу женщины лежит через оргазмы, — лукаво признаюсь и одним рывком оказываюсь сверху, застываю над её лицом и впитываю в себя всю непролитую влагу из зелени глаз.

— Какая ересь несусветная, — Ксюха зевает и тянется к моей шее, чтобы обнять. — Ты сейчас будешь толкаться поближе к сердцу?

— Только этим бы и занимался, — веду носом по её щеке, — но на сегодня мне хватило.

— Тогда спать?

А вот этим пресытиться невозможно. Обнимать её обнажённую и мягкую — лучшее средство от гулких мыслей о работе. В последние дни сплю сном младенца. Отрубаюсь за пару минут и вскакиваю утром огурцом.

Эта женщина начинает вызывать зависимость.

Артур хотел заполучить моё сердце. Вероятнее всего, в шутку, вот только поди объясни это треклятому кроветворному органу. Сама того не осознавая, я влюблялась, притом не в одну картинку, что было бы проще всего пережить. Меня завораживало в нём всё. От хмурой морщинки между бровей по утрам ёкало где-то под рёбрами. Редкие улыбки, обнажающие ямочки на щеках, хотелось зацеловывать денно и нощно. Выбивали из колеи его многочисленные переговоры по телефону с подрядчиками, строителями и поставщиками. Порой он напускал на себя начальственный холод и без пауз сыпал терминами и словесами вроде:

— Сдвинули базу на пять сантиметров. Егорыч, перепроверь все привязки.

— Я вроде ясно выразился: отбей ось колонн перед монтажом. Да меня как тревожит, что у тебя лазер умер? Вас в шараге не учили шнуром отмерять? Жопу в руки и пошёл!

— Держимся по свидетелю — не уходим в перекос.

Услышав последнее, долго хохотала, а потом допытывалась, что же такое свидетель на стройплощадке. Оказалось, что так называют контрольную линию для монтажа.

И таких забавных нюансов в его разговорах проскальзывала масса. Порой даже угадывала, что «грязью» (Саныч, грязь подошла, пускай заливку!) он именует бетон, а «гарцювать» (Передай рукожопому, что если сломает мне миксер, вручную гарцювать заставлю!) означает смешивать цементный раствор.

А ещё меня доводил до исступления его деловой стиль. С каким наслаждением я стягивала с него эти скучные пиджаки, пресные сорочки и галстуки приглушённых цветов — всякий раз ловила себя на мысли, что разворачиваю ценный подарок.

В мою первую ночную смену после спонтанного отпуска он не уехал домой. До полуночи сидел в своём кабинете, с умным видом созерцал экран ноутбука — натыкалась на него пару раз взглядом, когда ходила в подсобку, дверь он почему-то держал нараспашку. А потом вышел к нам в зал за свежей порцией кофеина.

Замер у меня за спиной. Скорее почувствовала его присутствие, чем расслышала шаги. Склонился к моим волосам, жадно вдохнул запах.

— Что-нибудь ещё желаете? — спросила я у клиента, лысенького полноватого мужчины, заправившего полный бак чудовищно огромного джипа «Кадиллак Эскалейд».

— Лично я желаю тебя, — шепнул на ухо Артур и невесомо прошёлся костяшками пальцев по моей заднице. Очень деликатное касание, от которого меня проняло до мурашек. — Наказать. За то, что не вылезаешь у меня из башки.

И провёл пальцами по кромке юбки, а меня швырнуло в кипящую лаву похоти и обварило. Мы ведь занимались сексом с утра. Дважды. Потом ещё за час до начала моей смены. Почему я снова хочу его так, будто месяц просидела на голодном пайке при полном отсутствии мужчины?

Отпихнула этот сгусток вожделения локтем и с вежливой улыбкой рассчитала расточительного покупателя. Глянула на Ольку, та таращилась на нас со Смолиным во все глаза, однако сумела найти в себе силы и пристыженно уставилась в телефон, едва поймала мой взгляд.

Артур привычным образом оттеснил меня от кассы, пробил себе американо со сливками, макиато и три упаковки жевательной резинки, рассчитался за нехитрый набор и с деланным безразличием отправил в рот мятную подушечку, следом другую, потом ещё и ещё, пока не удосужилась спросить:

— Всю собрался слопать?

— Не, жду, когда отберёшь, — с трудом выговорил и с натугой провернул челюстью слипшийся ком жвачки.

Меня рассмешила его выходка и то, с каким сосредоточенным выражением лица он поддевал большим пальцем очередной прямоугольник и отправлял в рот. Нарочно привлекал внимание к своим губам и жёсткой двухдневной щетине, которую никаким станком не сбрить.

— Не подавись, усердный, — похлопала его по плечу, разыгрывая равнодушие, и подвинула в сторону, чтобы заняться его кофе.

Быстро наполнила бумажные стаканы ароматной жидкостью, нахлобучила крышки и протянула любителю «Орбита».

— Будь другом, отнеси в кабинет, — с донельзя милой моськой попросил и первым двинулся в нужном направлении.

Олька негромко прыснула. Я пошла следом, не зная, что следует изобразить: не то раздражение, не то восхищение его топорными методами.

Сразу за порогом Артур отобрал у меня стаканчики, поставил их на пол в углу, забросил меня на себя и моей спиной с громким хлопком закрыл дверь. Прелюдии не было. Он просто рыкнул мне в губы, повозился с нашей одеждой и овладел всеми возможными способами. Его язык оказался у меня во рту, а член — именно там, где всё саднило от слишком частых и грубых визитов.

Поцелуй со вкусом перечной мяты мне понравился, как и лихорадочно блуждающие по телу руки. Я не успевала осознавать, где они. Вроде секунду назад сминали бока, теперь очутились на бёдрах, а после щипали соски через слои одежды.

Сумасшествие. Концентрированное безумие. Любая близость с Артуром напоминала яростное соитие, в котором главная роль отводилась животным потребностям. И почему-то именно с ним я ощущала себя живой. Когда каждый нерв выдран из тела и выставлен наружу, когда боль тесно переплетается с острым удовольствием, когда забываешь даже собственное имя и твердишь всего одну просьбу: «Ещё, ещё, ещё» — понимаешь, что рядом с тобой не мужчина, а ходячий электрошокер. Он проповедует всеми импульсами моего тела, повелевает желаниями и убивает наивную веру в то, что между нами лишь секс.

Спустя неделю не изменилось ровным счётом ничего. Мы всё так же горели друг другом, воспламенялись от одного взгляда и теряли понятие реальности от неловкого касания. На работе о нас знали все без исключения, поэтому никого не удивляло, если мы являлись на заправку с получасовым опозданием или по часу «пили кофе» у Артура в кабинете.