— Здорова, как лошадь. Но избалована и упряма, поэтому разойтись миром не желает.

Меня утомляет разговор, хочется перейти к делу. Прижимаюсь губами в месту пульсации и получаю звонкую оплеуху, которая ни черта не тормозит, но срывает оковы.

Взваливаю Ксюху на плечо и волоку к выходу. Она верещит и матерится, лупит кулаками по заднице. С координацией у меня не очень, так что то и дело сбиваюсь с курса.

Дверь нам придерживает молодой парнишка в маске Зорро. Киваю в знак благодарности и через пару минут сажаю визгливую ношу в сугроб. Крик обрывается мгновенно:

— Пусти меня, мерза... — и тишина.

Охает, задыхается от гнева, пробует подняться с опорой на руки и вязнет в снегу по самые локти. Выдёргиваю её из ледяного плена за подмышки и мирно спрашиваю:

— Теперь готова выкурить трубку мира?

— Я, знаешь, куда тебе её затолкаю? — хорохорится и клацает зубами от холода.

— Ты не хуже меня знаешь, что заталкивать сейчас буду я, — снимаю с себя пиджак, набрасываю ей на плечи и связываю рукава на животе. — Топай ножками, пока не околела.

Толкаю в спину, на развилке помогаю принять вправо и через пару метров оказываемся у моего домика, где в углу потрескивает камин, а по бревенчатым стенам скачут жёлтые и оранжевые блики.

Захлопываю дверь, поворачиваюсь к Ксюхе с очень твёрдым намерением. Она пятится к очагу. Смотрит всё с тем же диким огоньком, в котором злость закручивается в водоворот пополам с голодом.

— Через три месяца у меня отпуск, — говорю то последнее, что хотелось бы втемяшить в эту беспутную голову. — Я улажу вопрос с женой.

— С чем тебя и поздравляю, — ерепенится, хотя и сама понимает, к чему всё идёт. Я не тащил сюда силой, во всяком случае, в домик она вошла добровольно.

— Что насчёт Димана? — веду пальцем по кромке декольте от рёбер до шеи и просовываю ладонь под шарф.

— А что с ним?

— Ксюх, не беси.

— Артурий, не бесись, — щурится с откровенной неприязнью, но охает, когда притягиваю к себе за ткань на горле, и выдыхает мне в губы чистейший стон. — Разведись вначале, потом условия выставляй.

— Ты и дальше планируешь трахать мне мозг?

— Да, и трахаться с вами обоими тоже, — сообщает, не дрогнув. Маленькая самоубийца.

У меня в крови азот кипит от этой мысли.

— Так за чем дело встало? Давай прямо сейчас и начнём.

Она с недоумением смотрит на меня, а я всё медлю, выжидаю, кружу подле неё, вынуждая наброситься первой. Хочется, чтобы признала, что я ей нужен не меньше.

Обхожу со спины, снимаю с неё свой пиджак.

— Это ли не самая яркая женская фантазия? Отдаться сразу двоим мужикам. В момент устрою, ты только попроси.

— Устраивай! — дерзит, резко разворачивается и вскидывает ладонь для очередной пощёчины.

Даже в теперешнем не совсем адекватном состоянии вижу, что ей больно от моих слов. Унижает мое отношение как к дешёвой подзаборной дряни. Так она другого ждала?

Ловлю её кисть. Яростью между нами полыхает жарче, чем от открытого огня за моей спиной. Ксюха фырчит, готовится ударить другой рукой. Перехватываю и её.

— Ненавижу тебя, — заводит старую пластинку.

— А я тебя, — облизываюсь, глядя на её губы, и тут же набрасываюсь на них зубами.

Хочу обглодать её до костей. Сожрать всю целиком и поиметь всеми возможными способами в процессе. Потому что устоять не могу перед соблазном.

Она хнычет, пыжится отстраниться. Зализываю кровавые ранки, скольжу по ним губами и теряю разум. Срабатывают первобытные инстинкты.

Возиться с одеждой нет ни сил, ни желания. Укладываю её на ковёр, задираю дебильное платье, стаскиваю трусики до лодыжек и оголяю только ту часть себя, которая требует тесной близости.

Ксюха запрокидывает голову и гортанно стонет, когда врезаюсь на полную. Хватаюсь за напряжённое горло и повторяю несколько раз до искр перед глазами.

Она недолго лежит подо мной безучастной куклой. Распаляется моментально, вонзает пальцы в мои волосы и стискивает кулаки. Тянется к моему лицу и горячо шепчет в губы:

— Я не спала с ним. После тебя — ни разу.

Бля, мне зверски хочется этому верить, но тупой мудак внутри отказывается воспринимать её слова всерьёз.

— Мне как-то по боку.

И тут вдруг её выгибает подо мной, всё тело обретает формы туго натянутой тетивы. Она всхлипывает и кончает.

А вот это уже что-то новенькое. Застываю столбом. Смотрю на её слёзы, градом бегущие по щекам, чувствую интенсивные сокращения мышц, любуюсь острыми сосками, которые буквально вспарывают ткань платья.

И злость испаряется. Разыграть можно всё, что угодно, вот только реакции организма не подделать. Она истосковалась по мне.

— Зачем тогда поехала к нему? — этот вопрос звучит по-людски.

— Уязвить хотела на эмоциях.

— Сегодня с ним пришла тоже ради этого?

— Нет, просто по-дружески.

— Дурёха, я ж его убить был готов.

Я по-прежнему в ней, но что-то мешает продолжить. Какой-то зреющий в груди ком, которому требуется сместить акцент на нежность.

Она гладит мои щёки и снова ревёт.

— У тебя, правда, есть дети? — страха в глазах столько, что пробивает на откровенность.

— Неправда. Какой из меня семьянин, если дома бываю от силы пару недель в году?

— Ты в принципе хорош только в работе, — Ксюха горько усмехается.

— И в сексе, — добавляю с улыбкой и медленно отталкиваюсь от неё, чтобы с той же ленивой грацией вернуться обратно.

Она ловит мой рот губами и целует по-настоящему. Мягкие касания языка, сдержанные стоны, влажные губы напоминают по вкусу спелые персики.

В два счёта нагоняю её и с наслаждением изливаюсь внутри. Ну вот, червячка заморили, можно и к основному блюду приступать.

Меня раздевают первым. Тёплые руки прокатываются по плечам и груди, рождая под кожей зуд.

— Гвоздь с колючей проволокой что означает? — любопытствует и прижимается носом к той части татуировки, о которой заговорила.

Зажимаю нос двумя пальцами и гнусавлю:

— Кинокомпания «Твистед Пикчерс» представляет удушливо-гадливый хоррор «Пила».

— Точно! — она хохочет и целует средину орлиных крыльев. — А я всё гадала, откуда во мне этот образ закручивающейся вокруг гвоздя колючей проволоки!

— В оригинале там монтажный штырь вместо гвоздя.

— А между ними есть разница? — подначивает и просовывает руки по бокам.

Садится позади на корточки, прикусывает за задницу и избавляет от брюк, белья и носков. Поворачиваюсь.

— Гвоздь, — демонстрирую мизинец, — штырь, — беру в руку налитый кровью член и веду им по алым губам. — Разница гигантская, на самом-то деле. А теперь открой рот и почувствуй её.

Она очень старательно разбирается в тонкостях: то сжимает зубами палец, то обвивает языком член, то дразнит губами мошонку.

И сегодня этих различий не счесть, как если закинуть на одну чашу весов животный трах, а в противовес положить эту ночь с её долгими ласками у огня, яркими оргазмами на диване и неспешным сексом на чёрных атласных простынях.

Ксюха отрубается под утро. Сыто вытягивается вдоль меня, забрасывает ногу на бедро, а рукой обнимает поперёк живота и в полудрёме шепчет:

— Я соврала насчёт ненависти, — после чего зевает и сладко сопит.

Пожалуй, вслух я этого не скажу, но умом понимаю, что тоже влюблён в неё. Притом по уши.

Два года спустя

Терминал аэропорта гудел, как растревоженный улей. Очередь на предполётный досмотр медленно продвигалась вперёд — пассажиры с сонными лицами катили чемоданы, переговаривались вполголоса, проверяли билеты.

Артур, как всегда, трындел с кем-то по телефону, вернее вставлял крепкий начальственный пистон прорабу на очередной стройке:

— Сроки горят, а у тебя на объекте — ни хрена не делается! Что за бардак ты развёл?!

Блеяние в ответ, монотонное и безэмоциональное.