Невыносимо больно видеть его. Захотелось подпереть двери и спалить всё к чертям.

Артур

Не знает она, когда у меня день рождения. Туплю ровно секунду. Зависаю на её алых губах, замечаю сливочный треугольник кожи от ключиц до средины рёбер. Коротит в башке.

Бросаюсь вдогонку. Бокал с вином летит в сторону, преграду в виде стола перемахиваю одним скачаком, опрокидываю стул — всё здесь разнести в щепки хочется. Вижу цель — насрать на препятствия.

В два гигантских прыжка настигаю. Ещё больше матовой кожи на спине отнюдь не отрезвляет. Я точно знаю, каков на ощупь каждый позвонок и выемка, как Ксюха может выгнуться, если приласкать под грудью или прикусить зубами кожу под ушком.

Сбавляю шаг. Руки от греха прячу в карманы брюк. Нервно втыкаю ногти в подушечки больших пальцев.

Ксюха подходит к бару, подаёт знак официанту и облокачивается на стойку. Встаю сбоку, терроризирую её профиль взглядом. Оторваться не могу. Дёшевые веточки в волосах, приглушённый макияж — ей всё идёт, а в хаотичном переливе гирлянд она кажется какой-то волшебной.

— Красивое платье. Тебе идёт.

— Спасибо, — неохотно поворачивает голову.

— Поздравляю с выпускным.

Шпилька достигает цели, малахитовые глаза щурятся.

— Как поживает супруга?

— Возится с детьми.

— У тебя и дети есть? — тон всё холоднее. Хватает салфетку, чтобы чем-то занять руки.

— Семеро по лавкам. Но это всяко меньше, чем у тебя мужиков.

— Не всё же время с козлами зависать, — с достоинством выдерживает удар.

— Не дело так о Димане говорить, ну да он вроде не обидчивый. К тому же не брезгливый, раз не гнушается моими объедками.

Она закатывает глаза, готовит не менее шипастый ответ, но подходит бармен.

— Чем могу быть полезен столь прелестной даме?

— Виски со льдом и «Маргариту».

Придвигаюсь ближе. Тяну носом её запах, и демоны похоти рвутся с цепей. Яблоки в сливках. А я обожаю яблоки. Зелёные, хрустящие, сочные. Гренни Смит.

Ксюха делает шаг влево, нетерпеливо притопывает ногой.

— Свали с радаров, Смолин.

— А не то?

— Рожу тебе расцарапаю. Жена не оценит.

— Разве ты что-то знаешь о её вкусах?

Она хватает свои напитки и позорно бежит с поля боя. Враг побеждён. Только не чувствую ни триумфа, ни сколько-нибудь настоящей ненависти. Меня сжирает тоска по ней. Тянет объясниться и прекратить этот балаган.

Все благородные порывы сметает ураганом, когда она садится за столик к Диману, кокетливо улыбается ему и поглаживает по плечу. Удивлён, что не засосала на виду у всех.

Отворачиваюсь, заказываю сто пятьдесят водки и лимон. К своим приятелям не возвращаюсь, я для них сегодня наихудший вариант компании. Надираюсь в одиночестве.

А ей хорошо. Смеётся, ввязывается в какие-то конкурсы, лихо лопает каблуками воздушные шары, даже исполняет отрывок из какой-то заезженной песни, и у меня пульс начинает зашкаливать.

Ей аплодируют, вручают яркую коробку, перевязанную алым бантом, наверняка миксер, фен или электрооткрывалка для консервов.

Наблюдаю издалека и не могу переключиться. Надо либо сваливать, либо рискнуть поговорить с глазу на глаз. Да, будет нелегко, особенно с учётом всех обстоятельств. Однако мы взрослые люди...

Диман ведёт её танцевать. Лапает спину, шепчет пошлости на ухо — разумеется, мне ничего не слышно, только буйная фантазия набрасывает сотни вариантов. Ксюха хохочет, жмётся к его плечу щекой. Музыка сменяется, и эти двое лихо отплясывают нечто сродни ирландской чечётке. Рядом мельтешат ногами ещё две пары. Все гогочут, зрители подбадривают. Веселье. Лишь я воспринимаю это празднество пиром во время чумы.

Повторяю свой заказ. Осиливаю половину. Голова всё так же ясна, в задницу подгоняет чувство авантюризма. Ну или мудачества, кому что ближе.

Перехватываю Ксюху по пути в туалет. Сгребаю в охапку и вжимаю в себя.

— Сдурел? Пусти!

— Потанцуй со мной.

— С женой танцуй!

— Её здесь нет.

— Найди любую другую, а ко мне не смей клешни тянуть! — брыкается, бьёт по плечам.

— Ксюш...

— Что? Что тебе надо? — не кричит, чтобы не привлекать внимание, но готова сражаться со мной до победного. — Мы расставили все точки. Ты мне не нужен. Замена найдена. Проваливай.

Отпихивает, и я поддаюсь. Вдруг вспоминаю, что давно хотел прояснить один момент.

Усаживаюсь на Ксюхин стул. Диман мрачно зыркает на меня из-под бровей.

— В тот раз не ответил, потому что поделом, — цедит сквозь зубы, намекая на полученный накануне апперкот. — Не думай, что сейчас пойдёт по тому же сценарию.

— Ты знал, что она со мной? — спрашиваю без обиняков.

— Узнал, когда ты нарисовался.

— Она тебе нравится?

— Тупой вопрос, — Диман бычится.

— Согласен.

На ум ничего путного не приходит. С ясной головой я явно погорячился.

К столику возвращается Ксюха, упирает руки в бока. Такая грозная, что вызывает улыбку.

— Смолин, тебе больше бесить некого?

— А чем ты плоха, Мельникова?

— Вы цирк не устраивайте, — Диман хмурится всё сильнее.

— Вот именно, — поддакиваю, освобождаю стул и волоку от соседнего стола ещё один. — У нас же корпоратив. Заливаем дух коллективизма, чествуем коммунизм и...

— Артур, уйди, — устало просит Ксюха и пробует ногой помешать мне разжиться сидячим местом.

Ловлю её за лодыжку, усаживаюсь, опускаю туфельку себе на бедро и мимолётно пробегаюсь пальцами по голой икре. Она вздрагивает, устремляет на меня испуганные глаза, потом косится на Димана.

— Да кончайте, новый год же! — моей резкой вспышке оптимизма впору завидовать. — Оставим все дрязги в уходящем. Давайте за «мир, труд, май» с их совдеповскими лозунгами и верой в разумное и вечное!

В голове слова звучат красиво, на деле эффект тускнеет, потому как язык тяжело справляется с длинными речевками.

Ворую у Ксюхи «Маргариту», салютую Диману. Эти двое хмуро переглядываются.

— Смолин, шёл бы ты проспаться, — она кривится.

Яровой разыгрывает карту брутала и скрещивает руки на груди.

— Намекаешь, что я в говно?

— Прямо говорю, что ты оно и есть.

— Тогда мы отличная пара. Подобное притягивает подобное.

Диман встаёт. Поди за тем, чтобы за шкирку оттащить меня от стола. Что ж, порадуем публику мордобоем. Тоже поднимаюсь. Ксюха вскакивает, повисает на моих плечах.

— Угомонись. Ты не в себе.

— Хочу быть в тебе.

— Позвони жене и обрадуй её этой новостью.

Краем глаза замечаю, что Яровой сваливает. Или бежит за охраной, что было бы наитупейшим поступком.

Ксюха тоже это замечает, оглядывается с сожалением, потом поворачивается ко мне и вопрошает:

— Почему ты такой? Портишь всё, к чему прикасаешься.

— Встречный вопрос: какого лешего ты сталкиваешь нас лбами? Нам ещё работать и работать.

— Идиот ты, Артурий.

Мы стоим почти вплотную. Меня сшибает её запахом.

— Я не спала с ним.

— Да ладно? Уехала на ночь к себе и потому не считается?

Она свирепеет, вырывается из моих рук, которые уже успели оплестись вокруг талии.

— Как до тебя достучаться? Мы больше никто друг другу.

— А кем были до того? — улыбаюсь, как маньяк, и тяну за края шарфа, вынуждая запрокинуть голову и смотреть в глаза.

— Ты — всегда никем, а я любовницей при живой жене.

— Тебя расстраивает факт её жизнеспособности? — последнее слово почти не даётся, и выходит нечто вроде «жизнеясти». Я сфокусирован на жилке, отчаянно бьющейся под прозрачной до синевы кожей. Резцы болезненно ноют, прося впиться в неё, словно я вампир или другая кровососущая тварь.

— Чего?

— Того! — рявкаю, потому что путает мысли. — Я полгода к жене не притрагивался. Мы на стадии развода.

— А-а-а-а-а, ну точно же. Дай угадаю: она серьёзно больна и какое-то время ты не можешь расстаться с ней, чтобы не травмировать окончательно?