— Ты солгал мне, — говорит он, когда я замолкаю. — На той встрече. Ты представил её как актив, а не как...

— Да.

— Почему? — вопрос повисает в воздухе.

— Потому что боялся, — отвечаю, и эти слова дерут горло, как наждак. — Боялся, что ты увидишь слабость. Что решишь: Руслан потерял хватку, Руслан влюбился, как мальчишка, Руслан больше не надёжен.

Сергей смотрит на меня пристально, и в его взгляде читается нечто необычное, что мне трудно разобрать. Это не похоже ни на гнев, ни на разочарование, скорее, на что-то глубокое, спрятанное за маской хладнокровия, которую он носит так искусно. Его глаза словно пытаются проникнуть в мою душу, сканируя каждую мысль, каждое сомнение, которые я тщетно пытаюсь скрыть. Почти... сочувствие.

— Идиот, — говорит он наконец.

— Что?

— Ты идиот, Руслан, — он откидывает голову назад, упираясь затылком в стену. — Двадцать лет. Двадцать грёбаных лет ты стоишь рядом со мной, вытаскиваешь меня из любого дерьма, в которое я вляпываюсь. И ты думаешь, что я отвернусь от тебя, потому что ты... что? Оказался человеком?

— Сергей...

— Заткнись, — он не повышает голоса, но в его тоне чувствуется сталь. — Ты думаешь, я не знаю, что такое любовь? Ты думаешь, я не помню, каково это — смотреть на женщину, которая держит в руках твоё сердце, и знать, что она может раздавить его в любой момент?

Алина. Он снова говорит об Алине.

— Я вытаскивал тебя из этого болота, — говорю я. — Моя работа была в этом.

— Я всё же надеялся, что это была не работа, — обрывает он, ухмыляясь. — Дружба. И сейчас моя очередь.

Он поднимается на ноги, отряхивает костюм больше по привычке, чем от необходимости, и протягивает мне руку. Смотрю на неё секунду, потом хватаюсь и позволяю поднять себя.

— Воронов, — говорит Сергей, и его голос меняется, становится опасным. — Его упустили?

— Да. Группа Два облажалась. У него была машина прикрытия.

— Куда он мог уйти?

— Не знаю пока, но мы захватили часть его серверов. Почти половина данных уцелела.

Сергей согласно наклоняет голову, и в его глазах появляется блеск хищника, почуявшего добычу.

— Я возьму на себя координацию поисков. Подключу всех, кого нужно. Воронов не выйдет из страны, не снимет денег со счетов, не купит билет на поезд. Я закрою для него каждую щель.

— Сергей...

— А ты останешься здесь, — он смотрит мне в глаза. — С ней.

— Я должен...

— Ты должен быть здесь, когда она проснётся, — обрывает он. — Если... когда она проснётся, первое, что она должна увидеть — это твоё лицо. Не потолок реанимации или чужих врачей, а тебя.

Открываю рот, чтобы возразить, но он прав.

— Ты это понимаешь лучше, чем кто-либо, — добавляет тише.

Мы стоим друг напротив друга, и между нами целая жизнь общих воспоминаний, общих побед и поражений, общей боли.

— Спасибо, — говорю, и это слово дерёт горло.

— Не за что, — хлопает меня по плечу, и в этом жесте можно прочесть всё, что нужно знать о нашей дружбе. — Береги её. И себя. Мне нужен мой консильери в здравом уме.

Он достаёт телефон, плавным движением отходит в сторону и начинает говорить. Его голос, глубокий и не терпящий возражений, заполняет пространство коридора, звуча уверенно и властно, словно каждое произнесённое слово — это команда, которая не подлежит обсуждению:

— Максим, слушай внимательно. Подключай всех. Каждый выезд из Москвы, каждый аэропорт, каждый вокзал. Воронов не должен...

Я перестаю слушать, и снова поворачиваюсь к стеклянной стене.

Ника лежит всё так же неподвижно. Монитор рисует ровную линию сердцебиения. Слабую, но стабильную. Аппарат ИВЛ ритмично качает воздух в её лёгкие. Провода и трубки опутывают её тело, и она кажется такой маленькой среди всего этого.

Прижимаю ладонь к стеклу. Оно холодное, как её кожа была холодной, когда я нёс её из того проклятого дома.

Сую руку в карман и нахожу там свою зажигалку. Ту самую, что она забрала ночью. Сжимаю её в кулаке и снова поднимаю глаза на Нику.

— Ты слышишь меня? — шепчу. — Я здесь. Я никуда не уйду. И когда ты проснёшься, а ты проснёшься, слышишь? — я буду первым, кого ты увидишь. И я выполню любое твоё условие. Даже самое безумное. Хочешь честности? Получишь всю правду. Хочешь уйти? Я отпущу. Хочешь остаться? Я буду пытаться стать лучше. Каждый день.

За моей спиной Сергей продолжает отдавать приказы. Где-то в городе мои люди прочёсывают каждый угол в поисках Воронова. Где-то Дима расшифровывает данные с захваченных серверов.

А я сижу здесь, у стеклянной стены, и жду.

Жду, когда она откроет глаза.

Жду, когда смогу сказать ей всё то, что не успел.

Жду, когда получу шанс исправить свои ошибки.

Сергей подходит ко мне, убирая телефон в карман.

— Всё в движении, — говорит он. — Воронов не уйдёт далеко.

— Я знаю.

Он долго смотрит на Нику через стекло. Потом переводит взгляд на меня.

— Она красивая.

— Она упрямая, самоуверенная и невыносимая.

— Как Алина, — и на лице появляется горькая гримаса.

— Нет, — качаю головой. — Ника другая. Она... честная. Даже когда врёт или манипулирует. В ней есть что-то... настоящее.

Сергей молчит. Потом кладёт руку мне на плечо.

— Тогда держись за это настоящее,— говорит он. — Держись изо всех сил, и не отпускай.

Он уходит, и его шаги стихают в коридоре. А я остаюсь один, у стеклянной стены, с зажигалкой в руке и её образом в сердце.

Проснись, Ника.

Пожалуйста.

Проснись.

РУСЛАН

Время в больнице течёт иначе. Оно не подчиняется законам физики, не делится на часы и минуты, а превращается в тягучую, вязкую субстанцию, отмеренную лишь мерным писком кардиомонитора и сменой медсестёр за стеклянной стеной.

Бип… бип… бип…

Я выучил этот ритм наизусть. Знаю каждую паузу, каждое едва заметное ускорение, когда сердце Ники бьётся чуть быстрее, и каждое замедление, от которого моё собственное обрывается и летит в пустоту.

Два дня.

Я не покидал клинику ни разу.

Леонид выделил мне комнату в конце коридора. Крошечную каморку для дежурных врачей с узкой койкой и раковиной. Я был там дважды: принять душ и переодеться в чистую рубашку, которую привёз один из парней. Спать я не могу. Каждый раз, когда закрываю глаза, вижу её бледное лицо с синеющими губами. И просыпаюсь в холодном поту, хватая ртом воздух.

Сейчас я сижу в кресле у стеклянной стены, ноутбук на коленях, экран заливает лицо мертвенным голубым светом. В палате пахнет антисептиком и едва уловимым ароматом цветочных духов медсестры — приторно-сладким, почти удушающим. Этот запах въелся мне в ноздри, смешался с привкусом кофе и собственного страха. Кресло подо мной жалобно скрипит при каждом движении, словно жалуется на жизнь. Затылок ломит от неудобной позы, спина затекла, и каждый раз, когда я пытаюсь размяться, позвонки хрустят так, будто мне не тридцать восемь, а все восемьдесят.

Чай от бабушки Максима. «Для успокоения нервов».

Бросаю взгляд на нетронутый термос.

Кажется, моим нервам сейчас поможет только виски. Или контрольный выстрел в Воронова. Второе предпочтительнее и намного терапевтичнее.

Данные, извлечённые из серверов Воронова, наконец расшифрованы. Мои хакеры работали без устали, сливая воедино тысячи строк кода, и теперь передо мной разворачивается мрачная картина, от которой холод пробирает до самых костей.

Передо мной раскинулись десятки папок, аккуратно выстроенных в строгом порядке, каждая с пометками, именами, датами и координатами. Воронов управляет своим хаосом с пугающей точностью, превращая человеческие судьбы в алфавитно рассортированные записи.

Его архивы — это не просто документы, а хранилище детальных отчетов, в которых за каждым именем скрывается история разрушенной жизни, каждый кусок информации, как след на чьей-то душе. Он не просто наблюдает за жизнями людей, он их методично коллекционирует, запечатывая в эти файлы, как редкие трофеи, добытые ценой чужих страданий.