— Адрес? — шепчу, чувствуя, как холодеют пальцы. — Воронов... знает адрес?

— Был в файле. Подтверждённый неделю назад.

— Неделю... — прокручиваю в уме масштаб катастрофы. — Он сказал... угроза. Не просто... наблюдает. Готовит удар. Или... уже нанёс. Нужно... предупредить. Вытащить. Звонить Сергею... поднимать людей...

Я тянусь к тумбочке, шарю рукой по гладкой поверхности в поисках телефона, но его там нет. Конечно. Мои вещи остались в лофте или изъяты как вещдоки моей феноменальной глупости.

— Дай... телефон, — требую, протягивая дрожащую руку. — Позвоню Сергею. Он... должен знать.

Руслан не двигается. Он смотрит на мою ладонь, потом поднимает взгляд на моё лицо. В его глазах странная смесь жалости, фатализма и чего-то, что пугает меня до чёртиков.

— Ника, — его тихий тон, как у врача, сообщающего диагноз, заставляет кровь стыть в жилах. — Сергей знает.

Замираю, рука повисает в воздухе.

— Ты... сказал?

— Я показал ему файлы два дня назад. Пока ты лежала под аппаратами и боролась за жизнь.

— И что... он делает? — мысли мечутся, выстраивая схемы. — Собирает группу? Планирует... операцию? Владивосток... девять часов... частный борт...

— Он уже там, — обрывает меня Руслан.

Его слова повисают в воздухе, тяжёлые, как надгробные плиты. Смотрю на него, но не могу сложить их в осмысленную картину.

— Что... значит «уже там»?

— Он улетел сразу же, как увидел досье. Я пытался его остановить. Говорил, что он на взводе, что нельзя действовать на эмоциях, но ты знаешь Сергея. Когда дело касается Алины, у него рациональная часть отключается и остаётся только инстинкт убийцы.

— Один? — мой шёпот едва слышен.

— С ним начальник охраны и пара бойцов. Но по сути — да. Он полетел туда не как босс мафии, планирующий захват и эвакуацию. Он полетел как бешеный зверь, почуявший след крови.

Закрываю лицо руками. Паника ледяными иглами колет кожу. Сергей, полный ярости и боли, врывается в жизнь Алины. И находит там не только предательницу-шпионку... Он находит ребёнка, о котором не знает.

— Идиот, — выдыхаю в ладони, и к горлу подступает истерический смешок. — Какой... идиот.

— Он любит её, — просто говорит Руслан, словно это всё объясняет.

— Это самоуничтожение, а не любовь! — резко убираю руки, глядя на него с яростью. — Ты не... понимаешь!

Спускаю ноги на пол, и мир кренится вправо. Колени подгибаются. Я не успеваю даже вскрикнуть, как жёсткие руки подхватывают меня за талию, не давая рухнуть на холодный линолеум. Меня вжимает в горячую, твёрдую грудь Руслана.

— Я же сказал, — его злой голос вибрирует у самого моего уха. — Ты. Едва. Стоишь.

Мы замираем. Я вишу на нём, беспомощная, злая, чувствуя каждую мышцу его тела сквозь тонкую больничную пижаму. Его пальцы впиваются в мои бока, удерживая, но не причиняя боли. Чувствую его учащённое дыхание на своей шее.

Я не вижу, но чувствую, как напрягается его тело. Цвет отливает от его кожи, оставляя её серой. Он пытается что-то сказать, но не может.

— Твою мать... — выдыхает он наконец в мои волосы, и в этом шёпоте столько неприкрытого ужаса.

Руслан резко обрывает себя, но я и так знаю, чем закончится эта мысль. Сергей может убить Алину, не дав ей объясниться. Или Сергей сделает что-то, за что будет ненавидеть себя всю оставшуюся жизнь.

— Именно, — шепчу, цепляясь за его рубашку. — Сергей летит... карать. Он разнесёт... там всё. Или Воронов...

— Куда ты собралась? — в его хриплом шёпоте прорываются нотки паники.

— Компьютер. Связь. Если Сергей... уже там... не могу его развернуть. Но могу... стать его глазами. Взломать камеры... Владивостока. Отследить... Должна... предупредить...

— Ника, ты едва стоишь! — он усаживает меня обратно на край кровати, не отпуская, присаживается рядом, всё ещё удерживая за талию. — Ты два дня была в коме! Твой организм истощён. Если ты сейчас сядешь за ноутбук, ты сгоришь. Отключишься через десять минут!

— А если... не сяду... — смотрю ему в глаза, вкладывая в этот взгляд всю свою волю, всё своё упрямство, — ...сгорит Алина! Ты обещал... слушать. Обещал... партнёрство. Так послушай: если... мы не вмешаемся... Ковалёв... может натворить... непоправимое. Или Воронов... сыграет на этом. Мы его единственная... страховка.

Мы сидим так близко, что я чувствую жар его тела. Вижу, как пульсирует жилка на его шее. Он борется с собой. Его инстинкт защитника кричит «запереть, спрятать, охранять», но его разум стратега понимает, что я права. Логика, его бог, сейчас на моей стороне.

Его ладонь скользит с моей талии на спину, прижимая меня к себе. Чувствую, как дрожат его пальцы сквозь тонкую ткань больничной рубашки. Он прижимается лбом к моему лбу, и я вижу его глаза вблизи — в них столько неприкрытого страха, что мне хочется плакать.

— Ты просила честности, — говорит он, и его голос срывается на последнем слове. — Хорошо. Вот тебе честность. Я боюсь не за Сергея. Я боюсь за тебя. Боюсь, что этот мир сожрёт тебя, Ника. Что ты влезешь в эту войну, и она тебя уничтожит. Я только что вернул тебя с того света и не готов потерять тебя снова ради чужих ошибок. Даже ради Сергея.

Его признание оглушает.

Накрываю его ладонь своей. Мои пальцы ледяные на его горячей коже.

— Я уже... в ней, — отвечаю тихо, чувствуя, как першит в горле. — С того момента... как встретила Алину. С того момента... как встретила тебя. Поздно бояться. Мы уже... перешли черту. И ты... меня не вытащишь... даже если прикуёшь... к этой койке.

Он смотрит на мои губы, потом в глаза. В этом взгляде столько голода и страха, что дыхание застревает в груди.

— Я ненавижу, когда ты права, — выдыхает он, не отстраняясь. — Чёрт бы тебя побрал, Соколова.

НИКА

Слова, обрамлённые кривой ухмылкой, застывают в воздухе, словно белый флаг, поднятый после изнуряющей осады. Молчаливое признание того, что мы оба оказались на краю одной и той же бездны. Мой аргумент становится последним толчком, вынуждающим его взглянуть в самое её сердце.

— Да, чёрт бы меня побрал, — шепчу, и мой надломленный голос тонет в густом, наэлектризованном воздухе палаты.

Его лоб всё ещё прижат к моему, и я кожей чувствую, как лихорадочно мечутся его мысли, просчитывая риски, оценивая угрозы, выстраивая бесконечные ветки вероятностей. Я знаю этот процесс. Его внутренняя прошивка, его способ дышать. Но сейчас система дала сбой. Имя этому сбою — страх.

— Безумие, — наконец выдыхает, обжигая щёку дыханием. — Позволить тебе работать в таком состоянии — то же самое, что пустить в дело ключевой актив на аварийном питании, которое откажет в любую секунду.

— Значит, у нас нет выбора, — отвечаю, не отстраняясь. — Потому что главный актив, — делаю паузу, подбирая слова, которые ударят точнее, — твой драгоценный Сергей, уже идёт вразнос с перегретыми схемами. И если его не охладить, он спалит всё к чёртовой матери. Себя, Алину, и всё, что ты строил рядом с ним годами.

Безжалостно вонзаю в него холодный, острый клинок логики, зная: это единственный язык, который его разум не проигнорирует, даже отравленный эмоциями.

Руслан медленно отстраняется, но руки по-прежнему держат меня, не давая упасть, не давая отступить. Его тёмный, глубокий взгляд буравит насквозь. В его глазах я уже не просто женщина, которую он хочет. Я аналитик, партнёр, раскладывающий перед ним неопровержимые факты.

— Он не просто её найдёт, Руслан, — говорю тише, но настойчивее. — Представь. Он врывается. Видит её. Женщину, сломавшую ему жизнь, скрывавшуюся три года. Что он чувствует? Ярость. Жажду мести. Боль. И что тогда?

Картина, которую я рисую, оживает в его глазах. Я вижу, как ходят желваки на скулах.

— В лучшем случае, — продолжаю безжалостно, — он отрёт Алину... В худшем... я не хочу даже думать, на что способен Ковалёв, когда считает, что его предали. Плюс Воронов. Ты думаешь, он просто так слил адрес? Это западня, Руслан! Он ждёт, когда Сергей сделает ход, наломает дров, сам уничтожит то единственное, что может его спасти. Воронов играет в долгую, а мы получили приглашение на финальную партию.