— Ты злишься.

— Злюсь? — криво улыбается. — Ника, «злюсь» — когда опаздывают навстречу. То, что я чувствую, когда думаю, что ты ушла к Воронову одна, без прикрытия... — обрывает себя, скрипнув зубами. — Для этого нет слова. Во всяком случае, цензурного.

— Попробуй нецензурное.

— Ты чуть не умерла, — его слова падают тяжело. — Когда я нашёл тебя... ты была холодная. Синие губы, нитевидный пульс. Я нёс тебя до машины, как тряпичную куклу. И не знал, довезу ли.

Он отворачивается, но я успеваю заметить влажный блеск в его глазах.

Сжимаю его руку, как могу. Он поворачивается.

— Я здесь, — говорю. — Я жива. И никуда не ухожу.

Смотрит на меня, и в его глазах — целая война. Облегчение против ярости, нежность против страха.

— Условие, — говорит он наконец.

— Какое?

— Ты больше никогда — слышишь? — никогда не делаешь ничего подобного. Не играешь в героя. Не решаешь за нас обоих. Если есть угроза, решаем вместе. Хочешь пойти к Воронову — берёшь, чёрт возьми, меня с собой.

— Ультиматум?

— Условие. Ты же любишь условия.

Вглядываюсь в каждую черточку его изможденного лица, отмечая проступившую щетину и воспаленный блеск глаз, и с пугающей ясностью осознаю, что люблю его той самой иррациональной и разрушительной любовью, которая безжалостно ломает любые защитные алгоритмы и толкает на совершение самых идиотских и фатальных поступков.

— Принимаю. С одной поправкой.

— Какой?

— Ты идёшь спать прямо сейчас. В этом кресле, на полу — плевать. Ты спишь. Иначе кто будет выдвигать мне ультиматумы?

Уголок его рта дёргается в знакомой ироничной ухмылке.

— Ультиматум?

— Условие.

Склоняется, прижимаясь губами к моему лбу, и его горячее, дрожащее от облегчения дыхание на коже окончательно рушит мои барьеры, позволяя слезам течь свободно, словно моя внутренняя система только что завершила критическую перезагрузку с полным восстановлением всех данных.

— Спи, — шепчу. — Я никуда не денусь. Обещаю.

Руслан опускается в кресло, не отпуская моей руки. Пальцы переплетаются с моими. Хватка крепкая, как у человека над пропастью.

— Если что-то изменится...

— Я разбужу тебя криком. Или брошу капельницей.

— Капельница, — бормочет он, и глаза закрываются. Напряжение уходит из его тела. Три дня без сна берут своё.

Его рука всё ещё держит мою.

Лежу, слушая два ритма: писк монитора и его дыхание. Два паттерна, работающие в параллели.

За окном светлеет. Лучи солнца ложатся на пол тёплыми полосами. Розы пахнут сладко, их аромат смешивается с запахом антисептика и кофе.

Чувствую, как теплое дыхание обдает мою кожу, и осознаю: я жива, я здесь, и рядом со мной находится человек, который терпеливо ждал этого мгновения.

Смотрю на его спящее, уязвимое лицо и думаю, что татуировку пора обновить. Дополнить. Рядом с «Trust no one» набить ещё одну строчку кода.

Что-нибудь вроде «Except him.»

Кроме него.

Закрываю глаза. Монитор продолжает свою песню.

Бип... бип... бип...

Звук больше не кажется раздражающим, он обволакивает мягкой нежностью, словно колыбельная, несущая тихое обещание покоя. Крепче сжимаю его пальцы, чувствуя в этом прикосновении тепло и уверенность, и медленно погружаюсь в сон.

НИКА

Сон отступает неохотно, цепляясь за сознание липкими щупальцами, но я стряхиваю его с усилием, достойным принудительной перезагрузки зависшего сервера.

Открываю глаза. Солнечный свет уже не такой мягкий. Он стал ярче, наглее, расчерчивая палату резкими геометрическими линиями.

Сколько я спала? Час? Два?

В мире, где информация устаревает за наносекунды, это может быть вечностью.

Поворачиваю голову, и взгляд цепляется за Руслана, застывшего в кресле в неудобной, сгорбленной позе. Он спит, откинув голову на спинку и чуть приоткрыв губы в такой редкой для него беззащитности, но его пальцы, сжимающие мою ладонь, не знают отдыха, не ослабляют хватку ни на мгновение. С горькой нежностью осознаю этот его тотальный контроль, ведь даже в отключке его подсознание упрямо продолжает держать периметр.

Смотрю на его лицо, на тени под глазами, похожие на синяки от ударов, на жёсткую складку между бровей, которая не разглаживается даже сейчас. Он выглядит как воин, задремавший на посту после трёхдневной осады. Мой личный цербер. Мой монстр. Мой.

Внутри разливается тепло, но тут же натыкается на ледяной барьер памяти.

Щелчок.

Картинка вспыхивает перед глазами с ослепительной яркостью, словно всплывающее окно с критической ошибкой. Кабинет Воронова. Запах старой бумаги и дорогого парфюма. Его вкрадчивый голос, от которого холод пробирал до самых костей. Чёртов чай с привкусом мелиссы и предательства.

«Я ждал, когда ты вернёшься домой, Вероника...»

Постепенно, словно сквозь плотный туман, до моего сознания начинают пробиваться обрывки фраз, утраченные в хаосе полубессознательного состояния. Они всплывают на поверхность разума внезапно, точно тревожные сигналы, мигающие алым светом, каждый из которых несёт в себе угрозу, нависшую надо мной.

«Я нашёл её. И она в опасности, которую даже не может себе представить. Время истекает, Ника. Тик-так...»

Она не одна.

Пульс спотыкается, замирает на мгновение, а потом пускается вскачь, и монитор тут же вторит ему предательским писком: бип-бип-бип-бип .

Алина. И их с Ковалёвым ребёнок.

Резко сажусь на постели. Голова кружится, будто мир перевернули вверх дном, к горлу подкатывает тошнота, а перед глазами пляшут чёрные мушки. Тело наливается свинцом, но вспышка адреналина оказывается сильнее. Каждая клетка вопит об угрозе.

— Ру... — попытка сказать его имя оборачивается хрипом, словно по связкам провели наждачной бумагой. Интубационная трубка постаралась на славу. Сглатываю, пробую снова, выдавливая из себя сиплое: — Руслан.

Пробуждение приходит к нему мгновенно, будто кто-то щёлкнул выключателем. Сон не оставляет ни тени дремоты, ни следа замешательства, словно его не было вовсе. Настороженные глаза сразу раскрываются, ловя каждую деталь окружающего пространства, нащупывая опасность, как зверь, готовый к прыжку.

— Ника? — он подаётся вперёд, рука мгновенно оказывается на моей щеке, проверяя температуру. — Что? Больно? Врача?

— Нет, — отталкиваю его руку, силясь сфокусировать взгляд, который всё ещё плывёт. Каждое слово даётся с трудом. — Ноутбук. Мне... нужен... ноутбук. Сейчас.

— Тебе нужен отдых, — его тон становится жёстким, как сталь, не оставляя места для спора. — Ты только что вышла из комы. Ляг обратно.

— Чёрт... возьми, — выдыхаю я, чувствуя, как дрожат руки от паники, а не от слабости. — Ты... не понимаешь. Воронов... он сказал... нашёл её.

Руслан замирает. Удивление не трогает его глаз, в них проступает иное — тёмное, тяжёлое понимание, от которого мне становится ещё холоднее. Он медленно убирает руку, откидывается на спинку кресла и смотрит на меня с непроницаемым выражением лица, которое я ненавижу больше всего. Маска игрока в покер, скрывающая карты, способные меня убить.

— Я знаю, — говорит тихо.

— Знаешь? — хватаю ртом воздух, словно рыба, выброшенная на берег. — Откуда? Данные Воронова?

— Да, мы расшифровали пока ты спала. Мои ребята работали круглосуточно. Вскрыли его архивы.

— И? — подаюсь вперёд, игнорируя головокружение, которое пытается опрокинуть меня на пол. — Где она? Что... он планирует? Руслан... не молчи!

Молчит ещё секунду, словно взвешивая каждое слово, проверяя его на вес и токсичность.

— Владивосток, — произносит наконец. — Она во Владивостоке.

Владивосток — край света, утопающий в туманах и пересечённый длинными мостами, под которыми скользят тени контрабандистов. Город, где земля сливается с океаном, превращая побег в бессмысленное предприятие, ведь дальше пути уже нет. Всё обрывается там, на границе мира.